Одиночество смелых

– С проседью?
– Вот именно, с проседью. Среднего роста…
– Отлично, отлично.
Борис улыбается и кивает, будто разговаривает с ребенком. С глупым ребенком, потому что те дети, которых он приводит домой из полицейского участка, на расстоянии километра поняли бы, что его улыбка ничего хорошего не предвещает.
– Я передумал, угощусь вашей сигареткой.
– Конечно! – восклицает Ло Коко.
  
Поняв, что он едва ли не прокричал это слово, директор смущенно опускает глаза и протягивает пачку:
– Держите. Но он преступник? Могу ли я узнать… Как к вам попал этот чек?
– Поймите меня правильно, директор, это конфиденциальная информация.
– А, хорошо, хорошо. Нет проблем. – Ло Коко и шею вытирает платочком. – Сегодня жара как в печке, – улыбается он. – Дышать нечем.
Эту ксерокопию Борису дали люди из Управления по борьбе с наркотиками США, которые год назад перехватили в аэропорту имени Джона Кеннеди в Нью-Йорке центнер чистейшего героина из Палермо. В руки Управления по борьбе с наркотиками попала целая серия чеков и переводов, классифицируемых как «переводы для мигрантов», которые путешествовали в обратном направлении, из Нью-Джерси до Сберегательной кассы провинций Сицилии, где и застревали в хитросплетениях финансовых маневров.
Борис вдруг вспоминает о своем коллеге Томе, который играет роль мафиозо в гараже в Кальсе, – наверное, уже шестую кружку пива пьет. Возможно, из них двоих ему приходится тяжелее. Но у Тома хотя бы есть пиво. А здесь только одеколон, черные траурные костюмы и дешевая ложь.
– Директор, тогда я должен попросить вас дать дополнительную информацию по этому Джильо.
– Но я понятия не имею, что это за синьор, знаю только, что у него волосы с проседью и американский акцент.
– То есть вы принимаете чеки на триста тысяч долларов от незнакомых «американцев»? Я такой прихожу сюда, говорю «Good morning. How are you?» – и обналичиваю чек на полмиллиона долларов? Так?
– Э, ну вы знаете, сейчас у всех времена сложные, у банков в том числе…
– Мне так не показалось.
– Не искать же нам блох у тех, кто нам капиталы приносит. Мы же не полицейские! – снова смеется директор.
– Но я-то полицейский.
Борис тушит в пепельнице на письменном столе выкуренную только наполовину сигарету.
– Директор, так что же…
– Знаю, знаю. Вы проводите расследование, и правильно делаете. Я знаю, что вы много работаете, что вы сотрудничаете с американцами, так? А я вам даже выпить не предложил, извините.
– Я на службе. В каком смысле «сотрудничаем с американцами»? Что вы хотите сказать?
Ло Коко встает, открывает шкафчик, стоящий у стены, и достает бутылку «Чиваса».
– Да ничего, ничего… Давайте выпьем по бокальчику, – говорит он, откручивая пробку.
– Не могу, благодарю вас. Считайте, что я с вами выпил.
Несмотря на жару, по спине Бориса пробегает холодок.
– Вот увидите, виски приведет вас в доброе расположение духа, – говорит Ло Коко, – и, может быть, мы сможем договориться. К чему нам воевать, синьор…
– Джулиано.
– Да, но как вас по имени?
– Синьор Джулиано.
Ло Коко мрачно качает головой:
– Извините, я просто хотел проявить вежливость.
– Вежливость совершенно необязательна. – Борис встает. Поправляет прическу, берет копию чека со стола, складывает ее и убирает в карман. – Важно, чтобы вы мне сообщили, если этот синьор вернется. Договорились?
– Разумеется. Непременно. Джильо, так?
– У вас хорошая память.
Том Синг-Синг с виду добродушный толстяк. Никто бы и не сказал, что он мафиозо, – а он и в самом деле не мафиозо, а агент ФБР под прикрытием, и то, что он не соответствует типажу, парадоксальным образом внушает к нему доверие. Ему дали прозвище Синг-Синг, потому что он, по всей видимости, провел пару лет в этой тюрьме в Оссининге. Документы о его тюремном заключении в порядке. Если бы кому-то из «плохих» удалось заполучить их – а это более чем вероятно, – он бы узнал, что Том провел в тюрьме строгого режима двадцать шесть месяцев, а его единственный сокамерник, наркоторговец, умер от передозировки, едва освободившись.
Когда Борис входит в кабинет отряда быстрого реагирования, Том сидит, развалившись в кресле, положив ноги на стол и зажав сигарету с ментолом в губах.
– А тебе, смотрю, нравится твоя роль.
– Я рожден для нее, – отвечает Том на корявом итальянском со странным сицилийским акцентом.
Борис усаживается в соседнее кресло. Стены в кабинете пожелтели и кое-где потрескались, а в углу скопилась осыпавшаяся штукатурка. Среди гербов и календарей встречаются кресты. Борис ослабляет галстук и тоже закуривает сигарету, а потом поворачивается к коллеге, ожидая, что он заговорит.
– Я все разузнал, my friend, – говорит Синг-Синг. – Все путем.
Борис улыбается с некоторым беспокойством.
– Одну партию они производят на складе ГСМ за… – он достает смятую бумажку из заднего кармана джинсов, – за баром Baby Luna. Другую – в конюшне Розарио Спатолы в… – он снова читает по бумажке, – Байде. И у них есть еще одна лаборатория для очистки героина, там электронасос набирает воду прямо из реки.
Борис посмеивается.
– И где эта лаборатория?
Том читает нижнюю строчку своей помятой бумажки:
– В Алька'мо.
– Может, в А'лькамо?
– А'лькамо, sorry. Там этот химик, Чиччо Маннойя… У него получается обрабатывать по восемьдесят кило в неделю, четыре с половиной тонны в год.
– Фью-ю-ю.
– Он зарабатывает по пять миллионов лир за кило.
– Блин, не ту профессию мы выбрали, – говорит Борис, глядя на осыпающийся потолок и выдувая сигаретный дым.
– Бонтате и Индзерилло продают героин Гамбино, пятьдесят тысяч долларов за кило. Гамбино перепродает его американским семьям, сто тридцать тысяч долларов за кило.
Борис свистит.
– Ты гений, Синг-Синг.
Том убирает ноги со столика и вдавливает окурок в пепельницу.
– What's up, my friend? [9]
– В каком смысле?
– Что случилось? Ты немного…
Он обрывает фразу и выразительно взмахивает руками.
Борис смотрит на него несколько секунд и ничего не говорит. Они хорошо друг друга знают, и Том догадывается: что-то не так.
– Что произошло? Что-то с сыном?
– Да нет, что ты, Алессандро – настоящий феномен, он прекрасно учится в школе. Не сомневаюсь, тоже станет полицейским.
– Poor guy [10].
– Точно.
– Так в чем тогда дело? Какие проблемы?
Борис встает и закрывает дверь в кабинет, потом снова садится в кресло, опершись локтями на колени и повернувшись к коллеге.
– Послушай, Том, – говорит он тихо, чуть ли не шепотом, – тебе надо уехать.
– Что? Что ты такое говоришь?
Борис знаком показывает ему, чтобы понизил голос. Том, натянутый как струна, цедит слова:
– Почему я должен уехать? Я собираю материал-бомбу.
– Да-да, я знаю, результаты у тебя просто фантастические, но тебе надо уехать. Вернуться домой, здесь ты больше не в безопасности.
– Что ты имеешь в виду?
– В этом городе слишком много разговаривают. Слишком. И здесь, – он разводит руками, имея в виду отделение полиции, – где можно было бы ожидать… Здесь разговаривают еще больше.
Том встает, идет к окну и закуривает еще одну сигарету с ментолом.
– Хочешь сказать, что в полиции есть крот?
– Не знаю, – удрученно качает головой Борис. – Но думаю, что тебя раскрыли. Они в курсе, кто ты, Том. Видимо, кто-то проговорился.
Том чешет подбородок. Он не трус, но он только что вышел из гаража, где сидел с большими шишками палермской мафии, вооруженными и готовыми решать, кому стрелять, резать и душить, подбросив монетку.
  
– Ты… – У него срывается голос. Он откашливается. – Ты кого-нибудь подозреваешь?
– Никого конкретно.
– Ты кому-то… Ты кому-то не доверяешь?