Градус любви

– Я. – Я взял ее руку, нежная кожа в моей грязной, покрытой мозолями ладони показалась на ощупь как шелк.
Она поморщилась и отдернула руку, а потом, осмотрев ее в поисках грязи, потянулась к сумочке и вытащила небольшой тюбик с антисептиком.
– Я уже устала вас ждать. – Она выдавила каплю на руку и растерла ее. – Может, перейдем к делу?
Я хмыкнул и засунул руки в карманы.
  
– Конечно. Прошу прощения, мэм.
Я пошел к складу, где хранились бочки, но не стал смотреть, идет ли она за мной. Я услышал за спиной, как она спешно зацокала каблучками, пытаясь поспеть.
– Мэм, – скептически повторила она. – Так обращаются к моей матери.
– Извините, – сказал я, но в голосе и намека не было на то, что мне стало совестно. – Хотите, чтобы я обращался к вам «мисс»?
– Хочу, – сказала она, подстроившись под мой шаг. Когда мы вышли на дорожку, усыпанную гравием, Руби Грейс немного покачнулась. – Эм… мы пойдем пешком?
Я кинул взгляд на ее обувь.
– Да. Справитесь?
На самом деле для клиентов, желающих приобрести эксклюзивную бочку виски, у нас был служебный гольф-кар. И в глубине души я понимал, что стоило бы им воспользоваться. Мисс Барнетт была нашим потенциальным покупателем. Но памятуя о том, как ответила Люси на упоминание этого имени, как Руби Грейс фактически скривилась при виде меня, я очень кстати забыл о машине.
Малышка Руби Грейс и пешочком пройдет в этих туфлях, которыми она так любит притопывать.
В ответ на мое предположение она прищурилась.
– Прекрасно справлюсь. Просто удивилась, что у ваших клиентов… нет права выбора. Тем более, если учесть, сколько стоит товар, который меня интересует.
Ее фраза прозвучала странно – Руби Грейс произнесла эти слова с некоторым высокомерием, которое смягчил характерный для Теннесси говор. Словно она была еще девчонкой, напялившей мамины туфли, чтобы казаться старше.
Я резко остановился, и Руби Грейс, затормозив на гравии, чуть не врезалась в меня.
– Могу вас отнести, – предложил я и протянул руки.
Она слегка приоткрыла маленький ротик и провела взглядом по моей грязной футболке. И хотя Руби Грейс смотрела на меня, как на грязную лужу, которую пришлось обходить, я заметил, как она зарделась и резко сглотнула.
– Мне не нужно, чтобы вы меня несли, сэр. – Она поправила на плече ремешок сумки. – Кстати, как вас зовут?
– А это важно?
Я снова направился вперед, и она фыркнула, поспешив меня догнать.
– И как это понимать?
Да я же знаю, что тебе начхать на мое имя, и ты забудешь его, как только выйдешь с винокурни и вернешься в свой мир, где тебе все подают на серебряной ложечке.
Я вздохнул и попридержал язык, чтобы не выставить себя полным ублюдком.
– Ноа.
– Ноа, – повторила она, поджав губы, словно пыталась распробовать на вкус мое имя. – Приятно познакомиться.
Отвечать я не стал и, протянув руку, отпер дверь склада. Услышав, как щелкнул замок, потянул дверь на себя и жестом пригласил Руби Грейс внутрь.
Она переступила порог и подняла очки на голову, привыкая к тусклому свету. Нас окружил отчетливый запах дуба и дрожжей, а когда дверь закрылась, Руби Грейс посмотрела на меня круглыми глазами, в которых читалось любопытство.
– Погодите-ка, – сказала она, когда я пощелкал по выключателям. – Вы Ноа Беккер?
От того, как она произнесла мою фамилию, по шее пробежали мурашки. Будто имя говорило обо мне больше, чем грязная одежда.
– И что с того? – Я повернулся и увидел, как близко она стояла, почти касаясь меня своей грудью. Даже на высоких каблуках Руби Грейс была ниже меня рос-том, но уверенно смотрела в глаза.
– О, извините, – сказала она и осторожно шагнула назад. – Я не хотела. Просто раньше я сидела за вами в церкви. Когда была маленькой. – Она вспыхнула от смущения. Мы играли в ту игру… господи, забудьте! Мне так неловко.
Она махнула рукой и отошла назад, опустив голову. Затем сцепила руки на талии, дожидаясь, когда я заговорю и поведу мимо высоких рядов из бочек, но я просто стоял и смотрел на нее.
Я будто увидел ее впервые.
Это извинение, осознание себя было искренним и настоящим. За обликом, который она демонстрировала с такой легкостью, мелькнула юная девушка.
И я улыбнулся.
Потому что вспомнил.
Не знаю, как я не понял сразу, но разве можно было узнать в этой великолепной, стильной женщине ту веснушчатую девчонку, что пинала в церкви спинку скамейки, на которой я сидел? Она тогда была совсем ребенком, а мне уже исполнилось восемнадцать. Я только что закончил школу, и в церкви мне было так же скучно, как ей. Даже не помню, в какую игру мы играли – помню лишь, что Руби Грейс хихикала так громко, что мать стучала по ее запястью свернутой в трубочку программкой.
Вспомнив эту картину, я улыбнулся, а потом меня осенило.
Я только что пялился на женщину, которую знал в прошлом как надоедливую девчонку, сидящую за мной в церкви.
Это низко даже для тебя, Беккер.
– Ты была той еще мелкой засранкой, – наконец сказал я.
Она вытаращила глаза, но мило улыбнулась.
– И это говорит Беккер? Ребята, да вы прославились своими проделками.
– Нам нравится отрываться.
Она засмеялась.
– Это еще мягко сказано.
Когда она по-новому смерила меня взглядом, в ее глазах замерцали искорки. Руби Грейс уже не смотрела так, словно я был грязным отребьем ниже по положению, а, скорее, расценивала меня как старого друга, который напомнил о детстве.
Ей было всего девятнадцать, но по грустинке в глазах я понял, что она давным-давно распрощалась со своей наивностью.
Я осознал, что неотрывно смотрю на нее, и мы встали чуть-чуть ближе друг к другу, пока она не прочистила горло и не сделала шаг назад.
– Итак, – сказала Руби Грейс, обводя взглядом бочки. Они были уложены стопками по тридцать в высоту и сотню в ширину, и в каждой из них виски выдерживался до идеального вкуса. – Какая из этих красоток моя?
– Эксклюзивные там, – ответил я и направился вдоль длинного ряда из бочек.
По пути Руби Грейс разглядывала этих деревянных чудищ, и я открыл было рот, чтобы как обычно выдать речь о преимуществах эксклюзивных бочек: о том, что их выпускают в ограниченном количестве, что ни у кого не будет виски такого же вкуса, что каждая бочка выдерживалась по-особенному – при разной температуре и в течение разного времени. Но вместо этих слов изо рта вырвался вопрос:
– Значит, ты покупаешь бочку для жениха?
Смотря на бочки, она легонько вздохнула, а уголки губ немного приподнялись.
– Верно.
Я снова поглядел на ее кольцо.
– Когда состоится это важное событие?
– В воскресенье через шесть недель, – вздохнула она, цокая каблуками по тихому складу и водя пальцами по дереву.
– Уже совсем скоро, – присвистнул я. – Готова?
Руби Грейс остановилась, держа пальцы на бочке, и хмуро на меня глянула.
– К чему?
Я выгнул бровь. Опять сказанул что-то не то?
– К свадьбе. К статусу замужней дамы. К тому, чтобы связать судьбу с человеком до конца жизни, к тому будущему, на которое ответила «да»?
Она сглотнула.
– Я… ну, раньше мне не задавали таких вопросов.
– Никто не спрашивал, готова ли ты к замужеству?
Руби Грейс покачала головой.
Каким-то образом ряды между бочками казались меньше, как будто они надвигались на нас, прижимая друг к другу сантиметр за сантиметром.
Было так много неправильного в том, что никто не задал ей этот ключевой вопрос – во всяком случае, на мой взгляд. Этой юной девушке не было и двадцати, она еще даже не вступила в свои лучшие годы, а уже выходит замуж. В Стратфорде, да и в любом провинциальном городишке это дело было привычным. Многие мои друзья женились сразу по окончанию школы. У большинства родились дети еще до того, как наступил законный возраст для употребления алкоголя.
  
Но что-то мне подсказывало: не такое будущее представляла себе Руби Грейс.