Призраки воды (СИ)
Жуткая история с самого начала.
Логический вывод так и напрашивается, и от этого вывода меня мутит.
Последний сексуальный контакт Натали и Эда Хартли мог произойти примерно тогда же, когда она познакомилась с Малколмом Тьяком. Это объясняло бы ее поспешный брак.
И тогда Грейс, возможно, — дочь самого жуткого из жутких родителей, порочного до мозга костей Эда Коппингера-Хартли. А кроме того… он же и ее дедушка.
Я уже промокла насквозь, но мне все равно.
Эта мрачная тайна о кровосмесительстве способна не только разрушить семью, сломать, она может толкнуть на самоубийство — лишь бы ничего не вышло наружу. Или на убийство. Эд Хартли, обаятельный, душевный красавец, вполне способен убить, если почует, что его вот-вот разоблачат.
Тайна эта не только мрачная, но позорная, и ты будешь молчать, даже если знаешь про убийство. И сделаешь все, что велит преступник, лишь бы сохранить тайну. Если ты кто-то вроде Майлза Тьяка.
Дождь понемногу утихает, в отличие от моего готового взорваться мозга.
Момент, когда головоломка решена, — обычно момент облегчения. И вот собранная мозаика лежит передо мной — сложная и простая, чудовищная в своей очевидности.
Майлз все знал о Грейс, только этим и можно объяснить его странное поведение. Он знает, но ничего не предпринимает, потому что знание парализует его. Он видел, что произошло той ночью, видел — и бездействовал, но с тех пор он оберегает Грейс от правды, которая может разрушить ее жизнь, от правды о ее происхождении, он молчит о личности ее биологического отца-кровосмесителя. Никто никогда не должен узнать об этом.
Эдмонд Коппингер-Хартли.
Ему, наверное, Майлз и звонил в тот день, когда спас меня от падения в затопленную шахту. Должно быть, хотел предупредить.
Я больше не могу рисковать. Стоя под затихающим ледяным дождем, я набираю номер. Включается голосовая почта, и я кричу:
— Кайл! Возьми трубку! Пожалуйста! Пожалуйста! Я знаю, кто это! Знаю, кто убийца. Это Эд Хартли. И Майлз его покрывает.
49
Майлз
Старший брат целеустремленно шагает к дальнему концу сада, я же, как обычно, тащусь позади. Я всегда так делаю. Иногда скрываюсь. Время от времени исчезаю. Прячусь за мебелью в спальне. Отказываюсь ночевать в Балду, сваливаю все на свою суеверную подружку, только бы не смотреть в лицо фактам.
В детстве я, спасаясь от его гнева, удирал по бесконечному Балду, но в конце концов он ловил и бил меня, и папа приходил разнимать нас, и от него пахло виски. Мама, вялая и недовольная, вечно болтала по телефону со своими лондонскими приятельницами. Необузданные мальчишки раздражали ее, она предпочитала дочь, если у нее вообще были какие-нибудь предпочтения, если ее волновал хоть один человек.
Какой бесконечный дождь, в саду словно кто-то заунывно нашептывает.
Я на ходу закуриваю сигариллу. Новая привычка. Брат вопросительно смотрит на меня. Я пожимаю плечами, выдуваю голубоватый дым во влажный зимний воздух.
— Весь мир бросает курить, вот я и решил начать.
— Вечный бунтарь?
— Ага. Danke.
У калитки мы останавливаемся, и мне кажется, что мы сейчас в конце всего сущего. Мы с братом часто выбегали из этой калитки, носились по дюнам и вокруг туров, а потом спускались по Батшебе к Зон Дорламу, раздевались и ныряли в море.
В Балду бывали и хорошие времена. Балду — это не только Непонятная.
Я попыхиваю сигариллой. Вижу, что это его раздражает.
— Ты знаешь, что Каренза в курсе насчет колодца? — спрашиваю я.
— Что?
— Боюсь, что так, братец. В курсе всей этой истории.
— Ну и пусть. Натали тоже знает.
Я бросаю на него косой взгляд:
— Ты хорошо себя чувствуешь?
— Отлично. Мне все равно, кто что знает.
— Она знает даже про наших несчастных близнецов, чьи косточки украшают жимолость вдоль всей Батшебы. Может, поэтому ей теперь тоже являются призраки.
— Да какая разница? — Он пожимает плечами. — Пусть расплачивается за знание.
— Правда? — Я смеюсь. — Какая разница? А давай-ка подумаем, что еще она могла выяснить?
— Что ты хочешь сказать?
— Для начала, она могла выяснить, насколько Натали была… — я вздыхаю, — сломлена. Рубин в пыли Пензанса. А потом она сложила два и три, и поди угадай, что у нее получилось. Семь? Девятьсот? И все же. Ты еще не понял, что я оберегаю тебя? Как оберегал и оберегаю вас всех?
В душе нарастает гнев. Теперь уже я в состоянии вышибить всю дурь из него. Я год прожил, зная об этой мерзости, — все ради него, ради них.
Брат пропускает мои слова мимо ушей, он как будто вообще меня не слышит.
— Я владелец Балду, — говорит он. — А это значит, что я обязан запечатать шахту, это моя обязанность. Так что давай приступать.
— На второй день Рождества?
— На второй день Рождества!
Мы стоим на краю страшной ямы. Побеги колючей проволоки выглядят жалкими по сравнению с зияющим провалом шахты, разверстым, точно чудовищная пасть, которая дотянулась до поверхности и впитывает влагу из воздуха. И готовится впитать все.
— Господи, — говорю я, — по-моему, она разрослась. Как опухоль.
— Пока нам нужно только приладить несколько досок.
— Jawohl, Kapitän [100].
Он ругается. Мы растягиваем рулетку, замеряем. Я записываю. Земля под ногой едет, сыплется щебень. Брат делает какие-то странные движения.
— Эй, — говорю я, — ты же не собираешься сбросить меня туда?
— Не придуривайся, Майлз.
Я смеюсь.
— А неплохо было бы, да? Пробить еще одну брешь в Рождестве. Слишком много дураков здесь шляется.
— Натали не нравится, когда шахта открыта.
Я снова пристально смотрю на него:
— Тебе что, настолько мерещится?
— У тебя нет детей, Майлз, ты не понимаешь, что я чувствую.
— Я понимаю другое: ты окончательно рехнулся. Но мне нравится.
Малколм внезапно поворачивается ко мне, словно и правда сейчас сбросит меня в шахту. И говорит, глядя мне через плечо, в направлении дома:
— Я все устрою. Но ты не поймешь.
И снова замолкает. Может быть, потому, что во все глаза смотрит на Балду, и во взгляде его вселенский ужас. Словно мы опять стали детьми. Прогони Непонятную. Она как женщина со сломанной спиной. Чернее черного.
Малколм уходит. А я стою возле шахты, стою до бесконечности. Несколько минут. Час. Погрязший в своей бесхребетной решимости ничего не делать, ничего не говорить, притворяться, что я ничего не видел, чтобы уберечь семью, дать убийце уйти, избежать противостояния с этим безжалостным человеком. А вместо этого просто пить, снова и снова. Оберегать убийцу, чтобы уберечь Грейс. А может, пусть обо всем станет известно? Зачем Натали вообще поделилась со мной своими страхами?
Под конец она зашла так далеко, что ненавистное зеркало показало ей, как она умрет.
Я медленно иду назад, мимо туров, к ужасному и прекрасному дому. Приближаясь к чугунной калитке, слышу за деревьями голос.
Это Каренза Брей. Она почти кричит, я отлично слышу каждое слово.
— Кайл! Возьми трубку! Пожалуйста! Пожалуйста! Я знаю, кто это! Знаю, кто убийца! Это Эд Хартли. И Майлз его покрывает.
Выхода нет. Это мой последний долг.
Она не оставила мне выбора. Иначе она уничтожит нас всех.
Я обхожу дом, отыскиваю место, где есть сигнал, и нахожу в контактах “Коппингер”. Эд Хартли.
Сердце в моей груди — неподвижный черный камень.
50
Я сижу на мокрой скамейке в саду и снова и снова звоню Кайлу. Нет ответа.
Я здесь уже бог знает сколько, все пытаюсь дозвониться до него, пытаюсь придумать какой-нибудь другой выход — может быть, Дайна, может, Прия? Начинает темнеть, однако я не могу вернуться в дом — там Майлз.
Уехать я тоже не могу. Оставить детей в опасности? Во всем этом безумии? Но других вариантов у меня нет. Потому я встаю, огибаю дом и направляюсь к машине. Я готова бежать без оглядки, уже ставлю ногу на педаль — но медлю. Меня пробирает дрожь. Нет. Так нельзя. Я не могу сбежать, унося награду — решение загадки. Чего она стоит по сравнению с детьми? Я в ответе за них.