Призраки воды (СИ)

Что, безусловно, означает виновность. Если ты не сообщаешь полицейским, которые расследуют возможное убийство, важные факты, ты так или иначе виновен или покрываешь виновного. Эта логика применима и к Майлзу.
Наконец я замолкаю. Ноэль тоже молчит.
— Черт вас возьми, Ноэль. Похоже, у вас с Натали что-то было. Вы завели интрижку, хотели, чтобы все осталось шито-крыто, она пригрозила рассказать. Так что же произошло?
  
Я сама не до конца верю в то, что говорю, но пытаюсь подтолкнуть его к откровенности.
Ноэль мямлит, замолкает, потом резко спрашивает:
— А почему я вообще должен что-то говорить?
— Может, потому что вы не рассказали об этом полиции? А? Тогда я сама это сделаю, если только вы не расскажете мне, что произошло на самом деле.
Я снова блефую, полиции я не доверяю, но Осуэлл об этом не знает. Остается надеяться, что мой напор собьет его с ног.
Слышится прерывистый вздох, словно я что-то проткнула.
— Это была не интрижка, — бормочет Ноэль.
— А что это было?
— Она действительно приезжала на мои лекции. Чувствовала, что с детьми творится что-то странное. Что в доме водятся призраки, хотя сама она ничего не видела…
— И? Выкладывайте до конца.
— Мы почти…
— Переспали?
— Ну… — В голосе Ноэля отчетливо звучит стыд. — Я хотел этого. Она была такой красивой, нуждалась в моей помощи. Я и правда… она настолько моложе меня, мы целовались, даже сняли номер, но в конце концов она сказала “нет”. Оделась. У нас ничего не было. Она осталась верна мужу.
У меня сложное чувство — я верю Ноэлю.
— Не говорите Энджи, прошу вас, — умоляет он. — Иначе моему браку конец. Прошу вас! Ничего же не было. Натали любила свою семью. — В голосе отчаяние утопающего.
Я бросаю ему спасательный круг:
— Тогда рассказывайте все до конца. Зачем Натали приезжала к вам в последний раз, незадолго до смерти?
— Хотела кое о чем спросить.
— А именно?
— Вам известно, что у нее было зеркало, китайское зеркало?
Сейчас вот-вот сверкнет молния, для пущего драматизма.
— Да. Я знаю про зеркало.
— Это зеркало было ее навязчивой идеей. Натали говорила, что кое-что узнала. И это что-то ее ужасно напугало, но что именно — она так и не сказала.
— Почему? Почему это зеркало было для нее таким важным? Потому что она получила его от матери?
Ноэль молчит.
— Ноэль! Отвечайте.
Наконец он решается:
— Во время одной из наших первых встреч Натали открыла мне секрет. Первоначально зеркало принадлежало не матери, а отцу. Мать стащила это зеркало у отца Натали. — Печальный вздох. — Вы же знаете, что мать Натали была наркоманкой, да? Думаю, отец Натали довольно скоро бросил эту женщину. В общем, она украла зеркало — может, хотела продать и купить наркотики, но в итоге отдала Натали, отдала дочери единственное ценное и красивое, что у нее было.
История Натали разворачивается передо мной полностью. Концовка, которая уже угадывается, пугает меня. И все же я должна узнать ее.
— Продолжайте.
— Там еще была… эмблема, вроде геральдического знака. Дельфины? Что-то такое. В нашу последнюю встречу Натали сказала, что поняла, где видела этот знак. На кольце-печатке у мужчины, который наведывался к ней, когда она девочкой жила в приюте. Не знаю, что она имела в виду, но это ее сильно мучило. Мне даже казалось, что эта тайна, явно мрачная, чуть не довела Натали до самоубийства. Понятия не имею, в чем там дело. Даже сейчас. — В голосе звучат слезы. — Такая красивая, такая умная! Она заслуживала лучшей жизни. Я хотел помочь, но Натали так до конца и не открыла мне свою тайну. — Еще один полный боли вздох. — Когда я услышал о ее смерти, то первым делом подумал, что Натали покончила с собой. Докопалась до правды, и эта правда оказалась такой ужасной, что Натали не смогла жить с ней, и рассказать об этом абсолютном ужасе она тоже не могла никому. Но что это было такое, я не знаю, поверьте мне.
И я верю. Невидяще смотрю перед собой. Я знаю эту тайну, способную довести до самоубийства. Мне открылась последняя деталь мозаики — дельфин, дельфины-близнецы.
Дельфины с герба Коппингеров.
Дельфины с печатки Эда Хартли, владельца кафе “Моёвка”.
Я видела эту печатку, запомнила ее. Обычно люди не придают значения таким мелочам, но не я.
Набираю номер Дайны.
— Опять ты?
— Дайна, помнишь, ты говорила с Эдом Хартли?
— Не поняла…
— Эд. Эд Хартли. Из “Моёвки”. Помнишь?
— Ну… да…
Я тороплюсь:
— Ты сказала, что он переехал сюда, чтобы быть ближе к детям. К каким детям? Ты видела хотя бы намек на каких-то “детей”?
Дайна растерянно молчит.
— Если подумать, то нет. Странно, да? С чего бы ему…
— Неважно. По-моему, я знаю, что это за дети. Дитя. Спасибо. Потом перезвоню.
Я нажимаю “отбой”. Рассматриваю в телефоне свадебную фотографию Дайаны Коппингер. На снимке не видно матери, а вот отца вижу. Тот самый богатый Коппингер из Лондона? Может быть. Но фотографий матери нет, она нигде не упоминается. Развелись?
Может быть. Я вбиваю имена в поисковик. Коппингер, Хартли. Ссылка всего одна — зато какая.
Эдмунд Коппингер-Хартли.
В ней упоминается мальчик из футбольной команды пижонской школы “Стоу-скул”. Вот он. Школьник-футболист.
Маленький Эдмунд Коппингер-Хартли.
Спустя какое-то время — может, несколько месяцев, а может, и лет — Эдмунд стал просто Эдом, а потом отказался от сомнительного “Коппингер” и остался просто Хартли — обычный жизнерадостный парень, но на самом деле все тот же жестокий Коппингер. И жил он в Лондоне и точно был среди тех лондонцев, что приезжали в приют, принадлежавший, кстати, его семье, — в приют, на табличке которого были все те же дельфины с родового герба. Эти дельфины, на которых никто не обращал внимания, его и выдали.
Эд Хартли — Эдмунд Коппингер-Хартли, — наверное, заметил зеркало во время одного из своих визитов в приют, увидел вещицу у красивой Натали Скьюз, которой было тогда лет четырнадцать-пятнадцать. Возможно, спросил, откуда у нее зеркальце, сложил два и два и осознал, что перед ним его дочь.
Теперь я понимаю, что у него и правда есть сходство с Натали, харизматичный красавец, у которого родилась такая же красавица-дочь. Потому и Грейс на него похожа. И все же Натали наверняка не знала, что Эдмунд Коппингер-Хартли — к тому времени уже Эд Хартли — ее отец, ведь она продолжала искать отца, и какая ирония — больше, чем ирония, — в том, что Натали жила в приюте, куда наведывался ее биологический отец, который, зная обо всем, насиловал ее.
Какой мрачный сценарий. Но за годы работы я такого нагляделась…
Генетическое влечение.
Стоя в мокром саду, я слышу, как мой голос произносит эти слова, словно повторяю их за лектором из Бедлама.
Если разлученные при рождении братья и сестры встречаются уже взрослыми, они, не знающие о своей генетической связи, могут почувствовать сильное влечение друг к другу. Некоторые ученые считают, что это влечение развивается благодаря генетической схожести. С точки зрения этой теории — спорной и вызывающей множество вопросов — причина, по которой секс для родственников табуирован, называется “эффект Вестермарка” [99].
Дело здесь в эмоциональных связах внутри семейной ячейки, биологически и психологически такие связи подавляют сексуальное влечение между братьями и сестрами или между поколениями в пределах одной семьи. Семейная близость порождает сексуальное равнодушие, даже отторжение. Но если сепарация произошла в очень раннем возрасте, если члены семьи были разделены, то эффекта Вестермарка не возникает, и если такие люди встретятся, то может возникнуть влечение, даже любовь, которая грозит инцестом.
  
Вот только в этом случае никакой любви и близко не было. Здесь был взрослый мужчина, знавший правду, и ребенок, не знавший ничего. Это история не про “по взаимному согласию”, не говоря уж о “любви”, это история про изнасилование.