Призраки воды (СИ)
Бледною зимою
Много лет назад.
Это же один из любимых рождественских гимнов Минни. Переменчиво золотистые, драгоценные огоньки свечей, зима за окнами все суровее, древние камни, шелест источника в скалах, и гул моря, одинокого, нелюбимого…
Я плачу по Минни, лицо залито слезами. Вытираю щеки рукавом джемпера. Когда мы выходим из церкви, Майлз посматривает на меня. Коротко обнимает, я делаю над собой усилие и беру себя в руки. Приказываю себе собраться, спрашиваю себя: если эта чудесная церковь так подействовала на меня, то как она действует на семью? На осиротевших детей Натали?
Мое отношение к Майлзу меняется ежеминутно.
Но Солли, Грейс и все остальные, рассаживаясь по машинам, выглядят невозмутимыми, спокойными. Клан Тьяков едет по хмурому Пенуиту, мимо туров из серого расколотого гранита, почерневшего от влаги.
Я браню себя — меня ждет работа, нельзя расклеиваться. И надо определиться насчет Майлза. Пока я веду машину меж каменных оград, он что-то пишет в телефоне, и я могу подумать. Время уходит. Полиция явно играет во что-то темное. Коппингеры, где бы они ни были, тут точно замешаны, и они связаны с полицией.
— Майлз, у Натали были романы? Она изменяла Малколму?
Странное дело: Майлз молчит. Я искоса гляжу на него. Нет, он не просто молчит. Он разгневан, и он никогда еще так на меня не смотрел. Во взгляде ярость, если не бешенство.
— Что, обязательно затевать всю эту срань под Рождество? Мало нам привидений?!
Я колеблюсь. Напоминаю себе, что он пьян.
— Я просто хочу разобраться.
Майлз бросает на меня еще один гневный взгляд.
— И как ваши вопросы этому поспособствуют? Да, ей нравились мужчины. Какая, на хрен, разница? Идеальных браков не бывает.
— Когда? И кто?
— Не знаю! — Майлз уже кричит. — Какой-нибудь мудак из Пензанса, Труро, да откуда угодно. Гунхилли. Мевагисси [95]. Все несут этот бред. Но он не может быть правдой.
— Почему?
— Потому, — во внезапно хриплом голосе слышна угроза, — потому что вы не знаете, через что она прошла. А если вы хотите помочь детям, то выбрали не тот путь. Вы гоните прямо в море. К обрыву. — Майлз зло смотрит перед собой. — Вы пропустили поворот.
Внезапно до меня доходит, что это не метафора. Я действительно пропустила поворот. Пока я сдаю назад, Майлз хранит угрюмое молчание. Выбираясь на правильную дорогу, которая приведет нас к Балду, я понимаю причину его мрачного настроения. Понимаю по тому, как он смотрит вперед взглядом оцепеневшего ребенка, смотрит на сумрачный верещатник и силуэты каменных туров, на землю, в глубинах которой скрыты металл и вода, в глубинах которой скрыты воспоминания. Потому что он до смерти перепуган. И это не притворство, чтобы скрыть другой страх — перед этими местами.
Майлз действительно ненавидит ночевки в Балду, и все же иногда ему приходится приезжать — на похороны, дни рождения, Рождество. И вот он здесь. Приехал на Рождество. Наверняка эти дни для него ежегодный кошмар. Неудивительно, что он уже пьян — готовится к неизбежному.
Наконец мы в Балду. Все паркуются, вылезают из машин и, кутаясь в пальто, спешат к дому. Майлз выскакивает из машины первым, и я замечаю, что он забыл на сиденье телефон.
Экран металлически поблескивает, он словно ручное зеркало, готовое показать тебе твою смерть.
Не могу удержаться. Быстро тянусь к телефону и касаюсь пальцем экрана, надеясь, что он еще не заблокирован. Открывается список последних звонков, я торопливо скролю номера, высматриваю одну фамилию. Вот она! КОППИНГЕР.
Майлз знаком с человеком по фамилии КОППИНГЕР. И регулярно звонит ему или ей. Мне хочется ткнуть пальцем дальше, узнать номер, но тут дверь машины открывается, Майлз смотрит на меня, вид у него встревоженный, а я сижу с его телефоном в руках.
Я широко улыбаюсь:
— Вы забыли телефон. Вот, отдать хотела!
Он пронзает меня злобным взглядом, выхватывает телефон и бегом возвращается к дому.
Я пристально смотрю на Балду, а Балду пристально смотрит на меня. Старый особняк словно пребывает в вековом удивлении, арочные окна похожи на вскинутые брови, он поражен нашей глупостью — мы снова вернулись в это обреченное место.
43
Рождественский сочельник в Балду-хаусе, как выясняется, серьезное по масштабам веселья мероприятие. Уже совсем стемнело. Громко потрескивает огонь — камины зажгли даже в тех комнатах, что обычно не используются. Кузены отвечают за музыку: гитары, свистульки, скрипки. Уж точно не дэт-метал. Для детей затевается ритуальная игра в прятки. Прятаться в подвале, как доводит до нашего сведения Малколм, категорически запрещено.
Но для того, чтобы скрыть повизгивающего от восторга семилетку, в доме предостаточно комнат и огромных викторианских шкафов. А визжат дети с упоением — бегают по лестницам, опрокидывают средневековую мебель, распугивают призраков.
Компанию Соломону составляют четверо его друзей. Мальчишки носятся по всему дому и хохочут, на кухне взрослые тоже смеются — мы как раз приступили к блинам со взбитыми сливками, куриной печенке в беконе, и к бесчисленным уст рицам, выловленными в Хелфорде.
Малколм пьянеет. Все пьянеют. А когда напьешься в Балду, не в первый уже раз понимаю я, то и застрянешь здесь, если только не готова прыгнуть в машину и ползти вниз по темной, без единого фонаря, дороге пасмурной ночью с перспективой съехать с обрыва в Перселла-пойнт [96]. А можно двинуться через болотистые вересковые пустоши и свалиться в подернутую инеем медную шахту, вырытую еще финикийцами за полторы тысячи лет до Рождества Христова [97].
— Все нормально?
Малколм наклонился ко мне, его шатает. А может, это меня шатает. Все-таки я перебрала с алкоголем. Язык развязался. Мне страшно хочется рассказать Малколму услышанное от отца: мол, я одна из вас, я Тьяк, я твоя кузина.
Я даже начинаю: “Отец мне кое-что рассказал, так странно…” Однако мне хватает здравого смысла заткнуться. Сменить курс. Зачем выбалтывать информацию? Нет, такое развитие событий мне не нужно. Поэтому я излагаю Малколму одну из папиных бредовых теорий о всеобщем заговоре, хотя на самом деле думаю: “Я одна из вас, мы семья, мне даже являются призраки, совсем как вам”.
Пьяно думаю: “У меня снова есть семья”. Большая, раскидистая, потрясающая семья, с пьяными стервами-сестрами, музицирующими кузинами и древними историями. А значит, мне не нужно больше встречать Рождество в одиночестве, не нужно больше быть одной. У меня есть племянники и племянницы, у меня есть всё, и даже если к этой семье прилагается леденящее кровь проклятие в десять веков длиной, это лучше, чем сидеть в компании лишь кота и ящерицы, а в один прекрасный день я умру, и мои звери умрут вместе со мной. И обратятся в мумии.
Малколм довольно привлекателен, не красавец, но в нем точно есть мужской шарм: рыжая борода, зеленые глаза, широкие плечи. К тому же — без пары. Почти как Джаго…
Нет.
— Да-да, я неплохо себя чувствую, — говорю я Малколму, который почти нависает надо мной. — Но, может, хлебнула лишнего. Пора притормозить. Пойти прогуляться, подышать воздухом.
— Не уходите далеко!
Я выхожу из кухни, но обращаю внимание на шум в гостиной. И на топот детей наверху. Все еще играют в прятки. Как же они топочут. Словно наверху не только дети. Не только Соломон, Грейс и их друзья…
Возвращается — в первый раз за вечер — пугающая жуть Балду, топ-топ-топ. Мама. Помоги. Я боюсь воды. Ну нет. Стоя в полумраке холла, я пытаюсь привести в порядок мысли. Подвальная дверь накрепко заперта, оттуда никто не прорвется.
— Иногда я думаю — вдруг там кто-нибудь остался. В подвале.
Я вздрагиваю, словно коснулась провода под напряжением.
Но это всего лишь Грейс. Темное платье, темные волосы, бледная кожа. Затерялась в тенях холла.