Призраки воды (СИ)

— Простите, Эд, найдется у вас минутка?
— Для вас? Нет.
Я молча смотрю на него. Он смеется:
— Господи, да я пошутил. Что такое, Каренза?
Оставив и кассу, и флирт, Эд обходит вокруг барной стойки.
— Я хочу узнать больше про Майлза Тьяка. Вы сказали, что знакомы с ним. Сказали, что он легко возбудимый человек.
Эд больше не улыбается. Скорбно качает головой:
  
— Несчастные дети. Девочка такая печальная. Как она там, малышка Грейс?
— Не очень.
— Ох ты.
— Поэтому я и прошу вас помочь мне, помочь этим детям. Почему вы считаете Майлза легко возбудимым человеком?
Эд вздыхает, молитвенно вскидывает руки, словно может спасти всех нас, словно на пальце у него не перстень-печатка, а талисман. Или же в попытке защититься от моих вопросов.
— Не хочется лезть не в свое дело.
— А как же дети?
Эд встречается со мной глазами и наконец кивает:
— Ну ладно. Ладно. Только прошу вас — держите язык…
— Даже не сомневайтесь.
— Вам не случалось замечать, что Майлз ведет себя так, будто в чем-то виноват?
— Пожалуй.
— А еще, что он не хочет оставаться в этом доме? Вам не кажется, что это довольно странно?
— Он говорит, что не хочет оставаться в Балду из-за призраков.
Эд криво усмехается.
— Не исключено, что его преследуют призраки его же поступков. Посмотрите на дело с этой точки зрения.
Нас прерывает молодой женский голос:
— Эд! Принесешь закуски?
Эд виновато взмахивает руками. Я благодарю его и, застегнув молнию на куртке, направляюсь к стеклянной двери.
Когда я выхожу на дорогу, у меня тренькает телефон. Сообщение. От папы, словно он подслушал мой разговор с владельцем “Моёвки” о Тьяках.
Знаешь, кто мне не понравился в этой семье? Мать. Жестокая и злобная. Если с Тьяками что-то не так, может, стоит присмотреться именно к ней.
Я чуть не ору от разочарования. Что же это за адова загадка. Боже мой! Совсем как корнуолльская погода: тучи разнесло, небо ясное, я вижу горизонт, вижу, чем все кончится, вижу, что решение существует, а в следующую минуту тучи снова тут как тут, противный дождь, все заволакивает туманом, пути по-прежнему не видно.
Меня, как какого-нибудь Тьяка, преследуют призраки. Потому что я и есть Тьяк.
  
42
 
Моя машина набита скромными подарками. Вот и последний поворот, слякотная Балду-лейн, там уже стоят несколько машин. Ржавые, дорогие, блестящие, старые — они припаркованы у хозяйственных построек. Кажется, собралось большое общество — родня, соседи. Молли, Майлз, Малколм… Когда я поворачиваю ключ в замке Балду-хауса, в голове с болезненной навязчивостью звучит детский голосок.
Мама. Помоги.
Может, это был мой собственный голос — голос шестилетки, испугавшейся старого дома? Интересно, можно ли объяснить появление призраков воспоминаниями, похороненными в подсознании? Хотелось бы верить. Но как подобные воспоминания объясняют другие явления, с которыми я столкнулась в Балду? Никак.
Отбрасываю эти мысли и вступаю в печальный, благоуханный, мрачный холл.
Откуда-то доносится шум.
Я тут же принимаюсь успокаивать себя: все нормально, обычные домашние звуки, голоса. На кухне пьют, там собрались взрослые — Майлз, Молли, какие-то незнакомые люди, которых мне представляют как кузенов и кузин. Судя по одежде, кузены и кузины не бедствуют. Еще здесь Триша и соседи.
На кухне по-рождественски чудесно пахнет глинт вейном. На тарелках блины, копченый лосось, пирожки со сладкой начинкой. Соломон и Грейс то появляются, то исчезают — носятся между взрослыми. Почти нормальная сценка Рождественского сочельника в богатой корнуолльской семье, которой не од на сотня лет. Ни привидений в подвале, ни самоубийц в колодце. Ни мертвых матерей на берегу. Матерей, которых мог убить кто-то из собравшихся на кухне людей.
Меня приветствуют в меру дружелюбно, а Майлз даже подходит и берет меня за руку:
— Вы как раз вовремя. Мы надумали возродить семейную традицию. Рождественские гимны в Сент-Леване.
— В церкви?
Майлз отводит меня в сторонку:
— Да, церковь на берегу. Там довольно милые службы. Натали эту церковь любила — свечи, романтика, все такое… В прошлом году мы пропустили. Натали похоронена там.
Я смотрю на него, стараясь не выдать, что он в списке подозреваемых.
— Майлз!
Майлз оборачивается. Молли постукивает по дорогим наручным часам. Майлз с улыбкой кивает мне — он вообще всегда улыбается.
— Пора выдвигаться, служба через двадцать минут, туда надо ехать…
В дыхании Майлза корица и гвоздика, глинтвейный дух. Щедро сдобренный коньячной нотой.
— Тогда давайте поедем в моей машине, — предлагаю я.
Майлз по-прежнему улыбается.
— Вы образец здравомыслия. Ладно, буду показывать дорогу.
Вся компания вываливается из дома. Молли ведет детей, мы рассаживаемся по машинам. Кортеж катится по узкой дороге, провожаемый взглядами мокрых коров. И я неожиданно начинаю проникаться чувством семьи, каким бы устаревшим, каким бы провинциальным оно ни казалось в наши дни. Нет, оно и сейчас что-то значит, что-то важное.
Тьяки из Балду направляются в церковь.
Майлз, как и обещал, указывает мне путь по узким, поросшим колючками дорогам: налево, налево не надо, налево, не сюда, не заденьте тот высокий камень, это, наверное, колдун превратился в гранит. Наконец мы въезжаем на тесный дворик перед открыточной старинной корнуолльской церковью. Она зажата в тиски зеленой долины, видавшая виды колокольня смотрит вниз, в зелено-серое мятежное море, вечно бьющееся о скалы.
— Я и забыла, какая она красивая. Я вообще-то не особая любительница церквей, совершенно не склонна к религии или… странным верованиям.
— Хе, — усмехается Майлз. — Но она премилая, согласен. И такая старая, что ее перестроили в двенадцатом веке. А на берегу есть святой источник седьмого века. И часовня периода Темных веков. Камни клал самолично святой Леван. — Еще один смешок. — Наверное, до сих пор тут бродит с мастерком в руке. Может, Натали в могиле слышно, как он работает, она же недалеко.
Я морщусь, он замечает это и морщится в ответ.
— Вы уж простите, здесь все такое историческое. И колодцы тоже. Вся вода, которая в них затекает. — Он поднимает глаза в рождественское небо, измятое тяжелыми тучами, почти черное. — Особенно зимой. Ну ладно, идемте.
Майлз вводит меня в церковь, я чувствую себя невестой, которую вот-вот обвенчают с убийцей. В голове звучат намеки Эда Хартли насчет Майлза. Однако они быстро смолкают — я ахаю и замираю. Изысканный интерьер церкви под стать удивительной красоте окрестностей, теперь понятно, почему Натали любила ее.
Романтичная, со сводчатым потолком, средневековая церковь благоухает молитвами, которые настаивались здесь столетиями, а сегодня она убрана зелеными ветвями во славу младенца Христа, повсюду искристо мерцают свечи. Приглушенные голоса сливаются в рождественских гимнах. Из хора выбивается только Майлз, который категорически настаивает на исполнении “Тихой ночи” в немецком оригинале. Время от времени он старательно присасывается к плоской фляге, как оголодавший младенец к материнской груди.
Stille Nacht, Heilige Nacht [94].
Служба приближается к своему сумрачному рождественскому завершению, свет тускнеет, и теперь обращенные вверх лица молящихся озарены только свечами, по стенам, расписанными изображениями кельтских святых, скользят тени. Я поглядываю в сторону прохода. Соломон и Грейс стоят между Малколмом и Молли, поют “Бледною зимою”, в их голосах ангельская гармония — образец благословенных невинных детей утраченного христианского прошлого, и образ этот совершенно не вяжется с тем, что мне известно.
  
Снег валил, валил на снег,
Снег на снег