Волкодав (СИ)

Грамотно выбрали место. Профессионалы.
Коллинз постучал условным стуком — три коротких, два длинных. Дверь открыл смуглый парень лет двадцати с золотым зубом.
— О, сержант вернулся! — он расплылся в улыбке. — А это кто с тобой?
— Друг. Роберт Фуллер. Тоже хочет сыграть.
Парень оглядел меня с ног до головы. Я стоял расслабленно, руки в карманах, лицо скучающее. Типичный солдат, которому нечем заняться.
  
— Заходите.
Каюта была небольшой, но обставлена со вкусом — бывшее офицерское жильё. Посередине круглый стол, вокруг четыре стула. На столе карты, фишки, бутылка виски.
За столом сидели двое. Старший — лет тридцати, крепкий, со шрамом на левой щеке. Средний — помоложе и потоньше, глаза хищные, беспокойные. Тот, кто открыл дверь — младший.
— Братья Морелли, — представился старший. — Я Винченцо, это Антонио, это Джузеппе. Виски?
Сицилийцы. Точно. Говор характерный, манеры знакомые.
— Не откажусь.
Мы сели за стол. Джузеппе разлил виски — неплохой, шотландский.
— Правила простые, — объявил Винченцо. — Пятикарточный покер. Минимальная ставка доллар. Согласны?
Коллинз кивнул. Я тоже.
Первые раздачи я играл осторожно — маленькие ставки, частые сбросы. Смотрел.
Коллинз играл агрессивно. Повышал на средних руках, блефовал не к месту. Типичное поведение человека, который хочет отыграться.
А итальянцы работали.
Винченцо сдавал красиво — веером, с вращением. Отвлекающий манёвр. Левая рука делала что-то быстрое, почти незаметное. Сдача со второй. Или с низа.
Антонио сидел напротив Коллинза. Время от времени касался носа, почёсывал ухо, поправлял воротник. Сигналы.
Джузеппе стоял позади, якобы скучая. И прекрасно видел карты Коллинза.
Классика. Один сдаёт, один читает сигналы, один смотрит карты противника. Против такой системы у одиночки нет шансов.
Через час Коллинз проиграл ещё сто пятьдесят долларов.
— Чёрт, — он откинулся на стуле. — Опять не везёт.
— Бывает, — посочувствовал Винченцо. — Ещё партию?
Я посмотрел на колоду. Карты лежали рубашками вверх. На нескольких — едва заметные царапины. Крап. Тузы, короли, дамы помечены.
— Моя очередь сдавать, — сказал я.
Винченцо поднял брови.
— У нас сдаёт победитель.
— А я хочу по-честному. По очереди.
Пауза. Братья переглянулись.
— Как хочешь.
Винченцо протянул мне колоду. Я взял, перетасовал. Медленно, демонстративно. Пальцы скользили по картам, ощущая царапины на рубашках.
— Интересная колода, — сказал я. — Старая, потёртая. Вот тут царапина, видишь? И тут. И тут.
Коллинз нахмурился. Взял карту, посмотрел на свет.
— Какого…
— А теперь, — я продолжал спокойно, — пусть твой брат покажет руки. Антонио. Рукава задери.
Антонио вскочил.
— Пошёл ты…
Я был быстрее.
Перехватил его за запястье, рванул вверх. Рукав задрался. Из-под манжеты выпала карта — туз пик.
Я бросил её на стол. Антонио попытался вырваться — я вывернул ему руку за спину. Он взвыл.
Джузеппе шагнул ко мне. На кулаке блеснул кастет.
Я отпустил Антонио, ушёл от удара, врезал Джузеппе локтем в челюсть. Он отлетел к стене.
Винченцо потянулся к поясу — там что-то было, нож или кастет.
— Не надо, — сказал я. — Не надо, Винченцо. Твои братья уже лежат. Ты хочешь к ним присоединиться?
Он замер. Смотрел на меня — уже не как на лоха, как на равного.
— Ты не простой солдат.
— Нет. Не простой.
Пауза. Джузеппе стонал на полу, держась за челюсть. Антонио баюкал вывернутую руку.
— Чего ты хочешь? — спросил Винченцо.
— Верните всё, что взяли. Вчера и сегодня. Деньги, часы, бинокль. Всё.
— Это наше. Честно выигранное.
— Честно? — я рассмеялся. — Краплёная колода, подсадной за спиной, карты в рукаве? Это ты называешь честно?
Винченцо молчал.
— Возвращайте. И мы уходим. Или…
Я не договорил. Не нужно было. Он понял.
Через минуту Коллинз собирал свои деньги, часы и бинокль. Руки у него всё ещё тряслись — но уже не от злости, а от облегчения.
— Это не конец, — сказал Винченцо, когда мы выходили. — Мы тебя запомним.
— Запоминайте. Только учтите — в следующий раз буду не таким добрым.
Дверь захлопнулась за нами.
В коридоре было тихо и пусто. Гудели переборки от работы машин где-то внизу.
— Как ты понял? — спросил Коллинз. — Про колоду, про сигналы? Я же ничего не заметил.
— Война учит смотреть, — ответил я. — И потом, видал я таких до армии. В студенческие времена.
Он поверит. Такие всегда верят.
— Я твой должник, Роберт, — Коллинз протянул руку. — Серьёзно. Они бы меня до нитки раздели.
— Забудь. Мы сослуживцы.
Не забудет. И это хорошо.
— Знаешь что, — сказал Коллинз, — когда вернёмся в Детройт, устрою встречу ветеранов. Неформальную. Надо поддерживать связь. Придёшь?
— Приду.
— Знаю хорошее место — бар «Золотой якорь» на Вудворд-авеню. Тихо, уютно. Хозяин ветеранов уважает.
«Золотой якорь». Запомню.
* * *
Остаток плавания прошёл спокойно.
Итальянцы больше не появлялись в нашей части корабля. Иногда я ловил на себе взгляды Винченцо в столовой или на палубе — злые, запоминающие. Но подходить они не решались.
Враги. Настоящие враги, которые обид не прощают.
Но и я обид не прощаю.
На седьмой день показались огни американского побережья.
Я стоял у борта и смотрел на приближающийся Нью-Йорк. Статуя Свободы, небоскрёбы Манхэттена, корабли в гавани. Америка 1919 года — страна победителей, страна возможностей.
И страна, где скоро начнутся интересные времена. Сухой закон, мафия, коррупция. Время, когда человек с правильными навыками может многого добиться.
— Красиво, правда? — Коллинз подошёл, встал рядом.
— Да. Впечатляет.
— Скучал по дому. Два года в Европе и России — это много.
— Понимаю. У меня тоже есть дела в Детройте.
— Не забудь про «Золотой якорь». Устрою встречу через недельку-другую, как все устроятся.
— Обязательно приду.
Von Steuben входил в гавань Хобокена. На причалах толпились встречающие — родственники, журналисты, чиновники. Духовой оркестр играл марши. Девушки в белых платьях готовили цветы.
Показуха. Всегда одна и та же — и в России, и в Америке. Народу нужны герои, власти нужно показать причастность к победе. Все довольны.
Но меня ждал не парад. Меня ждала новая жизнь.
Работать надо. Любовь сегодня одна, завтра другая, а кушать хочется всегда.
В этой стране свои правила. Кто правил не знает — проигрывает.
А я проигрывать не собирался.
  
Глава 3
 
Von Steuben медленно входил в гавань Нью-Йорка в лучах утреннего солнца.
Я стоял у борта с армейским чемоданом в руках и смотрел на открывающуюся панораму. Утренний туман ещё не рассеялся полностью, и город проступал сквозь него как мираж — нереальный, сказочный, невозможный.
Справа поднимались небоскрёбы Манхэттена — стеклянные и стальные пальцы, тянущиеся к небу. Woolworth Building возвышался над остальными, словно готическая башня из будущего. Пятьдесят семь этажей — в 1919 году это было вершиной инженерной мысли. Шпиль терялся в утренней дымке, и здание казалось бесконечным.
Статуя Свободы величественно возвышалась на своём острове, подняв факел в ясное июльское небо. Зелёная от патины, она казалась древней богиней, охраняющей вход в новый мир. Солнце било ей в спину, и от этого медное лицо оставалось в тени — строгое, непроницаемое.
А слева…
Слева был Ellis Island.
Остров слёз, как называли его те, кто прошёл через его бараки и залы ожидания. Даже сейчас, ранним утром, я видел несколько больших трансатлантических лайнеров у его причалов. «Аквитания», «Мавритания» — гиганты с четырьмя трубами каждый, привозившие в Америку тысячи людей со всего мира.
  
На палубах этих судов толпились пассажиры третьего класса — бледные, измученные долгим морским переходом, с узлами и чемоданами в руках. Даже с расстояния в милю я различал их — серая масса людей, сбившихся в плотные группы у бортов. Итальянцы в тёмных шляпах, ирландки в платках, поляки с деревянными сундуками, русские евреи с длинными бородами и пейсами. Все они мечтали о лучшей жизни в Новом Свете.