Порох из драконьих костей

— Привет, Пауль! — улыбнулась Марта. — Они тебя уже пристроили куда-нибудь?
— Никуда меня не надо пристраивать, — заявил новенький. Он сложил руки на груди и зыркнул на Марту снизу вверх. Глаза у него были покрасневшие, губы потрескавшиеся, ладони в царапинах, но не свежих, а почти заживших. Царапины Марте очень не понравились. — Я жду.
— Он знаете какой талантище! — с гордостью сообщил Хобот. — Сейчас господин Штоц придёт, он вам покажет! Ну… в смысле — работы его. В смысле — Пауля.
  
— Ты набирай, Хобот, набирай, — напомнил Жук. — Время же.
Хобот кивнул и уткнулся в компьютер. С клавиатурой он управлялся — словно музыкант с каким-нибудь пианино. Всё, что ребятами писалось, Хобот приводил в читабельный вид и распечатывал под заданные размеры — чтоб уместилось на ватмане. Это была целая наука, Марта даже не пыталась в неё вникать. От неё, впрочем, и не требовалось: Марта играла здесь роль скорее советчицы по всяким общим вопросам, доверенного лица при Штоце, который был для вредов слишком взрослым и странным.
Сам Штоц и не скрывал, в чём тут его интерес: «Ты, Баумгертнер, — говорил он, — прирождённый педагог. И просто так отказываться от своего таланта… это никогда добром не кончается, поверь мне. Может, ты ещё сомневаешься, поэтому и хочу, чтобы поработала в Инкубаторе. Попробовала и поняла, твоё это или нет».
Штоц был чудной, вот он-то — Марта не сомневалась — настоящий педагог. Ему хватает времени и терпения возиться с каждым безнадёжным двоечником, с каждым лентяем и вруном. Это Штоц специально собирает макулатуру, чтобы потом накануне сбора отдать какому-нибудь нерадивому Артурчику. Это Штоц семь лет назад подсадил весь класс… ну ладно, почти весь — на чтение приключенческих книжек. Это Штоц водил их в походы летом, упрашивал родителей Натана, чтобы те разрешили ему заниматься исторической реконструкцией; вот и Марту сюда пристроил.
А ей — что ж, ей такой никогда не стать, она даже пробовать не хотела, и в Инкубатор ходила просто ради денег.
Да что это за работа, если вдуматься: с утра до вечера с малышнёй, без личной жизни, без семьи, без ничего. За гроши.
Тут одно из двух: либо ни на что большее ты не способен, а значит, начнёшь беситься, ненавидеть всех вокруг, давить и топтать, и в это вложишь всю душу, сколько в тебе её бы ни было; либо работать станешь вполсилы, для галочки, втиснешься в толстенный панцирь из безразличия, а потом врастёшь в него, омертвеешь, так и будешь ходить — голем големом. В обоих случаях — лучше сдохнуть, чем так…
Конечно, существовал ещё третий вариант, доступный, правда, только Штоцу — быть Штоцем.
— Марта! — он распахнул дверь и вошёл, стремительный, с пачкой измятых листков в руке. — Ты уже здесь? С Паулем познакомилась? Погляди, каков талант! Я его едва отстоял! Господин Вакенродер был… хм… очень недоволен.
С чего бы, подумала Марта, директор школы был недоволен, если Пауль такой расталантливый талантище, что все в восторге?
Потом она посмотрела на листки, принесённые Штоцем, и поняла.
Особенно удалась талантливому Паулю Жаба. Он её изобразил в нескольких образах: на узкошеем цирковом велосипеде, потом в виде некой туземки с явно каннибальскими вкусами и посреди поля, с сачком в руках, в погоне за нажористыми, изрядно напуганными комарами. Досталось, впрочем, и остальным: Флипчак оказалась седобородой старицей с булавою в руке; училка младших классов, Розамунда Перелыга, в ковбойской шляпе пыталась укротить пару диких букв-иноходцев, а Виктор Вегнер с укоризной наблюдал за падающим из окна нерадивым школяром — элегантный, в костюме, с цилиндром и тростью, голова у изумрудноглазого была кошачьей, а клыки чуть выглядывали из-под верхней губы, и язычок по-кошачьи же розовел между ними.
Марта полистала ещё, удивляясь всё больше. Не только одарённости Пауля — а рисовал он действительно потрясающе, — намного сильнее Марту смущало другое. Ни Флипчак, ни Вегнер, ни господин Вакенродер (тоже увековеченный юным дарованием) уроков у Пауля не вели, просто не могли — слишком он мелкий. Тогда откуда знает их? Даже если видел в школе, на переменке где-нибудь или в столовой, — как сумел уловить, распознать характер? А Губатый Марк, которого Пауль изобразил в виде огнивой собаки? А известные актёры Серкизы — изломанные силуэты двух теней, перетекающие друг в друга? А господин Клеменс с трубкой в зубах — и клубы из этой трубки вьются-сплетаются в мозговые извилины, между которыми проступают страшные, едва различимые силуэты?.. Откуда всё это?
— Хотите дать в «Клубок и когти»?
Штоц засмеялся:
— Пожалуй, это был бы перебор. Нет, Пауль нам изобразит что-нибудь… менее вызывающее, верно, Пауль?
Тот всё с тем же безразличием пожал плечами:
— Как получится. — Голос у него изменился: как будто происходившее сперва раздражало мальчика, а теперь начало пугать.
— Конечно, получится, не говори ерунды! И уж будь добр, впредь на уроках постарайся воздержаться от… хм… подобных художеств. Я понимаю, это не всегда от тебя зависит…
Пауль резко покачал головой:
— Вы только говорите, а на самом деле — ничего не понимаете!
Вреды притихли и уставились на них во все глаза. Со Штоцем так никто и никогда не разговаривал, просто в голову бы не пришло, что можно повысить на него голос.
— Пойдём-ка, — кивнул мальчику Штоц. — На пару слов, чтоб ребят не отвлекать. Жук, если что — ты за главного.
Они вышли, и Марта, чтобы занять мальков, начала расспрашивать, как у них и что. Если Штоца вреды слушались и слегка перед ним благоговели, то с Мартой они советовались, и она это ценила. Вроде ничего особенного, а всё-таки приятно быть кому-то нужной.
Вреды похвастались работой, а потом Жук кашлянул этак басовито, с намёком, мол, ещё куча всего незаконченного — и Марта присела в уголке, листала рисунки Пауля, порой отвечала на вопросы Утюга и Хобота, как пишется то или иное слово.
Рисунков было действительно много, на разных листах: тетрадных и альбомных, и даже на салфетках пара штук. Карандаши, разноцветные ручки, в одном случае — мелки. И нет, Пауль не был карикатуристом. Тут, подумала Марта, что-то сложнее, глубже. Интересно, насколько он точен в своих… диагнозах?
Это ведь просто: назвать человека подлецом или жадиной, или завистником. Кто-то поверит, кто-то усомнится. А если нарисовать, и убедительно… тех, кто поверит, будет намного больше.
Какой, интересно, он нарисовал бы Марту?
Белка снова спросила её насчёт правописания («надевать» или «одевать», вечный вопрос), Марта ответила и на полуслове запнулась. Белка переспросила, Марта взяла себя в руки и пояснила про «надевать одежду/одевать Надежду».
Последний рисунок, тот, что лежал в самом низу пачки, был старый, затасканный. Его хранили, сложив вчетверо, и Марта, развернув, поняла — почему.
И тоже сложила, и, оглянувшись на вредов, поднялась:
— Я отлучусь. Если буду нужна — через пару минут… Вы там как?
— Сейчас Хобот перенаберёт стихи Утюга и начнём верстать, — отозвался Жук. — Со стихами засада, строчка не влазит. А сокращать Утюг не хочет.
Утюг вскинулся и начал объяснять — явно не в первый раз, — что в последней строчке самый смысл, нельзя без неё, а кто этого не видит, тот бесчувственный чурбан, а не редактор; Марта слушать дальше не стала и выскользнула в коридор. Рисунок она сунула в карман джинсов, как только вышла за дверь.
А ещё через мгновение столкнулась нос к носу с возвращавшимися Штоцем и Паулем.
— О! — Смешалась она на секунду, слишком была взвинчена и зла, чтобы стыдиться или извиняться. — Господин Штоц, можно вас?..
Он как будто всё знал заранее: движением руки отправил мальчика обратно в «редакционную» и кивнул Марте:
— Пойдём.
— Откуда он вообще взялся?
Они вышли на лестничную площадку, сверху, с этажа, на котором комнаты сдавали под офис, доносилось жужжание принтера, кто-то орал по телефону, чтобы покупали, покупали, вашу мать, немедленно, потом будет поздно и дорого!..