Порох из драконьих костей

— Да? Я уже почти… Вы где?
— В маршрутке. Мы тут… — Чистюля хехекнул, не без смущения. — В общем, попались мы. Извини.
— В каком смысле? — шепнула Марта. Ей представилось, как егеря берут этих обормотов с поличным прямо во дворе школы. Вяжут, бросают в… — Но почему в маршрутке?!
Последовал короткий обмен репликами, после которого трубкой завладел Стефан-Николай, не столько смущённый, сколько раздражённый.
  
— Нас Жаба поймала, — объяснил он. — Ты только давай без паники, хорошо? У неё в аквариумах все рыбки перемёрли. С утра пришла — только скалярии навернулись, а потом пошло-поехало; когда мы заглянули, уже все плавали кверху брюхом. Малышню, которая на вторую смену пришла, она отправила промывать аквариумы, а нас — раз уж мы так удачно оказались под рукой — за новыми рыбками. Ну, ты знаешь… она бы меня всё равно припрягла.
Марта знала, да это и не было секретом. В школе — пусть даже одной из лучших в городе — денег не хватало, и родителей призывали на помощь часто, безо всякой там стеснительности. Штальбаумы в этом смысле ничем не отличались от остальных, разве что на призывы откликались безропотно (и безразлично). В частности, именно через Штальбаума-старшего Жабе раз за разом добывали разномастную живность для зооуголка.
— Ладно, — сказала Марта. — Тогда на сегодня отбой.
— А завтра ты в Инкубаторе?
— Не проблема. Встретимся после и съездим. — Она оглянулась, не слышит ли кто. — Только вам придётся самим всё забрать, уж извини.
Ей сильно не нравилась очередная задержка, но куда ты денешься. В конце концов, кости она обезвредила, что бы там ни говорил господин Клеменс. День туда, день сюда. Ничего, так даже лучше: егеря подуспокоятся. А Губатый её, конечно, не сдаст — если сразу не сдал-то!..
Она вернулась домой и в первую очередь завалилась отсыпаться. Отца дома не было, наверное, ушёл подышать воздухом. Он и вчера ходил, сразу после ужина, как раз провёл Марту до гаража. Лучше, думала она, пусть гуляет, чем дома сидеть и на кувшин этот пялиться.
Она проснулась, когда Элиза уже пришла с работы. Сообразив, что на завтра не постирана форма на физкультуру, Марта думала запустить стиралку, но вмешалась Элиза. Несла какую-то чушь про не тот порошок, про «ты не умеешь» и про экономию. Это было совсем не похоже на неё — всегда сдержанную, доводившую Марту до бешенства своей невозмутимостью. И опять Марте почудилось, что мачеха боится. Не напугана, нет — скорее опасается, что, например, из-за неверно вложенного в стиралку белья произойдёт какая-нибудь беда.
Марта напомнила себе, что с сумасшедшими не спорят, пожала плечами и ушла грызть гранит науки.
Иногда ей даже становилось интересно: всё, чем она заполняет память последние месяцы, — после выпускных и вступительных куда денется-то? Неужели эти синусы-косинусы, трубкозубые, молярности и глухие согласные так и будут громоздиться в голове, словно ненужный хлам, о который всё время спотыкаешься? Ну кому, скажите, в обычной жизни пригодятся знания об орбитах электронов или строении митохондрий?
Хотя если такова цена за то, чтобы убраться из Нижнего, — Марта согласна её платить, ещё как!
Отец вернулся к вечеру, перед ужином. Был живей обычного: ел с аппетитом, отпустил несколько шуток, с интересом следил за новостями. Последнему Марта даже удивилась: наверное, отвык на заработках, чем иначе объяснишь.
Ночью опять слышала скрипы и вскрики, но сквозь полудрёму. А может, это ей и вовсе примерещилось, мало ли. Да и не моё это, сказала она себе, дело.
В четверг Элиза снова выдала ей пирог, но когда Марта потянулась за вторым куском, — покачала головой:
— Остальное для отца. Ему нужнее.
Больше ни слова сказано не было, Марта просто кивнула и подчинилась. Она сняла форму с сушилки, свернув, припрятала на дне ещё одну сумку, чтобы богатырям было в чём кости тащить, — и поспешила на уроки. Четверг пролетел незаметно, особенно порадовала алгебра: Пансырь снова ввёл дополнительные задачки из учебника Пола-Шостака, Марте они всегда нравились.
После седьмого урока Марта сразу рванула на остановку, чтобы успеть в Инкубатор, а богатыри остались выполнять свою часть плана.
Инкубатор был от школы недалеко, при хорошей погоде Марта пешком ходила. Построили его три века назад — как городской особняк графа Лодовико Синистари, известного путешественника, поэта, музыканта и философа. Но знаменит граф был отнюдь не благодаря стишкам или там путевым запискам. Прославился он неожиданным сочетанием двух черт характера: любвеобильности и добропорядочности. Попросту говоря, Лодовико Синистари был честным бабником. И когда очередная его пассия приносила к дверям особняка очередной орущий свёрток, граф не делал морду кирпичом. Он принимал всех и воспитывал как родных детей, хоть и незаконнорожденных.
Была там ещё какая-то запутанная история, связанная с взаимоотношениями между Синистари и тогдашним драконом, но её подробностями Марта не интересовалась. Может, раньше графский особняк и выглядел таинственно или там интригующе, а сейчас он мало чем отличался от других зданий в этом районе. Облупившиеся стены, потрескавшиеся ступени, на доске объявлений подгнившая бумажная шелуха, тянешь изо всех сил входную дверь, втискиваешься в фойе, моргаешь, чтобы глаза привыкли к полумраку. Пахнет пылью, старым клеем, кожзаменителем. Где-то на втором-третьем этажах — топот по скрипучему паркету, приглушённый смех.
Иногда она думала, что ночью здесь ничего не меняется: те же полумрак, запахи, и даже смех с топотом — те же. В привидения Марта не верила, но если бы существовали — вот где они поселились бы: духи детей, которым, вопреки всей здешней тошнотворности, было в этом доме хорошо.
Она поздоровалась с вахтёром, дедушкой Алимом, и двинула вверх, сразу в «редакционную». По четвергам и субботам Марта отвечала за редов, или — как они сами себя называли, — вредов. Вреды ходили в кружок юных репортёров, и пару раз в месяц выпускали под чутким руководством Штоца стенгазету «Клубок и когти».
Правило было простое: никакого интернета. Тексты они должны сочинять сами, картинки — находить и вырезать из старых журналов и газет. Марта считала, что это пустая трата времени: ну в какой редакции сейчас так работают? Но ей хватало ума не лезть к Штоцу со своими советами, она же не учит по вторникам господина Булыклея, как дети должны приглядывать за кроликами и цыплятами.
Да и вредам, в общем-то, нравилось. Когда тебе лет двенадцать-тринадцать, смотришь на мир чуть попроще, Мартам им даже завидовала.
Сегодня у них появился новичок, она поняла это, едва вошла в класс. Вреды развернули на полу лист ватмана и размечали под статьи. Новичок — плотно сбитый, хмурый, щекастый — стоял у окна и делал вид, что особенно-то ничем таким не интересуется. Следил за ними исподтишка.
Хомяк, поняла Марта, его назовут Хомяком, это уж как дважды два.
У всех вредов были прозвища, они по именам друг к дружке вообще не обращались, разве только к новичкам. Если бы не Штоц, Марта и не узнала бы, как их зовут. Для вредов прозвища означали принадлежность к особой касте, газетчики, по их мнению, именно так и разговаривали: «Слушай, Жук, нам нужна ещё одна фотка», «Сократи пару строк, Белка, иначе не влезет». Они произносили всё это с невероятной серьёзностью, но Марте даже в голову не пришло бы над ними насмехаться. Игра? Да, игра — во взрослых, причём в тех, которых не существует. В идеальных. В «таких не бывает».
Марта завидовала им, чего уж. По-доброму, но завидовала.
— Привет! — сказала она. — Господин Штоц ещё не приходил?
— Ему надо позвонить, — откликнулась, не поднимая головы, Белка. Девочка что-то вычерчивала на ватмане, в самом его углу. Сдвинула брови, кончик языка высунула от усердия.
— Что у нас на сегодня?
— Заканчиваем со статьями и начинаем сборку. — Жук, главный вред, поправил очки и прищёлкнул ножницами. — Даже и начали уже. А это, — добавил он со странными нотками в голосе, — Пауль. Он наш новенький.