Чернокнижник из детдома 2 (СИ)

— Можешь предоставить? — наконец спросил Всеволод. Его голос был осторожным.
— Могу. Но мне нужна гарантия, что проверка будет жёсткой. Чтобы у них после неё желание хозяйничать в нашем городе надолго отпало.
— Если доказательства будут железными… да. Я смогу инициировать операцию. Но, Александр… это будет точка невозврата. Для нас обоих. Ты объявишь им войну в открытую, а я…
  
— Они её уже объявили, когда попытались отравить моих людей, кстати, и ваших, — холодно ответил я. — Я просто принимаю вызов. Ждите доказательств.
Я положил трубку. Игра в кошки-мышки заканчивалась. Начиналась настоящая война теней. И мне нужно было оружие, чтобы её выиграть. Не просто щиты и маскировка. Мне нужно было то, что могло бы проникнуть на самую охраняемую территорию, найти там слабое место и добыть улики. Мне нужен был идеальный шпион.
Я посмотрел на спящую в углу мастерской Белку. Она приоткрыла один глаз, почувствовав мой взгляд, и слабо вильнула хвостом.
— Нет, девочка, не ты, — прошептал я. — Для этого задания нужно кое-что… менее заметное. И более хитрое.
Идея пришла мгновенно, почти как озарение. У меня были «Слёзы реальности», способные искажать пространство. У меня был опыт создания «Зыби». Что, если соединить эти принципы и создать не разрушительную нестабильность, а… локальное, управляемое «отсутствие»? Невидимость — это одно. Но полное отсутствие в любом спектре, включая магический, даже на несколько секунд… Этого могло хватить, чтобы проникнуть куда угодно.
Так-то я не особо верю в то, чтобы моего личного инвиза хватило. Чую, спалят.
Я подошёл к столу, где лежали инструменты и несколько малых «Слез». Пожалуй, до утра я не сомкну глаз.
Мне предстояло создать свой самый сложный и опасный артефакт. «Призрак». Если получится, у «Цезаря» в Уссурийске начнутся такие проблемы, что о захвате города они забудут надолго. А я… я сделаю ещё один шаг к тому, чтобы установить в городе свой порядок. Порядок, где сироты из детдома не будут разменной монетой и безропотным, безмолвным персоналом армянских бань, а старики-охотники — лёгкой добычей для мажоров. Порядок, который будет держаться не на страхе, а на уважении к силе. Моей силе. А заодно и к Закону.
Некоторые вещества, запрещённые в стране во всех их вариантах, на складах у вокзала всё-таки нашлись, равно как и артефакты явно военного применения, предназначенные к отправке в Китай.
И то, и другое тянет на уголовные преступления с немалым сроком. А кто это раскрыл? Конечно же наше доблестное Уссурийское ФСБ, во главе с его начальником! Я, если что, не при чём. А документы, те же транспортные накладные, ведущие в Хабаровск и Владивосток сотрудники ФСБ и без меня найдут.
Короче, я сильно сомневаюсь, что в ближайшие месяцы кто-то из «цезарей» к нам приедет. Как бы они не были сильны своими связями, но… ФСБ в перечень их связей не входит. По крайней мере, пока это нигде не было засвечено и я на это сильно надеюсь. Иначе в этом мире и верить не кому.
Собственно, я и не верю. Просто жду. О чём и Всеволода предупредил, а он своих вышестоящих, кому доверяет. Вроде бы двум, как я понял. Ждём «крота». Если у «Цезарей» кто-то есть, они заставят его показаться.
Понятное дело, что мне такие тонкости никто не объяснял, так и догадаться было не сложно. В роли наживки работают сразу трое: Гильдия, я и детдом.
* * *
Проснулся я снова не один, и нет, это была не Белка. Лайка дисциплинированно спала на той шикарной подстилке, которую я для неё вчера купил.
— Екатерина, что происходит? Мне впору двери от тебя закрывать? — поставил я перед собой одетую в одну ночнушку мелкую, которая снова пролезла посреди ночи ко мне в спальню.
— Мне было холодно и жутко, — на голубом глазу, бесстрашно соврала она мне в ответ.
— Почти что верю, — не стал я её разубеждать и показывать, что чую враньё, — Но давай ты попробуешь ещё раз объясниться, и в этот раз — по правде?
— Не виноватая я, он сам пришёл! — выпалила Катя, хватаясь за соломинку и ещё больше увязая.
Я поднял бровь, не проронив ни слова. Молчание натянулось, как струна. Мелкая ёрзала под моим взглядом, пока не сдалась и не обвисла, издав тяжёлый вздох.
— Ладно… — прошептала она, глядя в пол. — Я… я просто хотела быть поближе. Как все. Ты же всем помогаешь. И Гришке с мотоциклами, и старшим работу дал, и ЧОП этот разогнал… Ты для них герой. А для девчонок из нашего цеха… ты… ну… Вот и я решила…
Она запнулась, и её щёки залились ярким румянцем, который был виден даже в полумраке комнаты.
— Мы из швейного… мы за девчатами смотрим, — продолжала она уже почти шёпотом, скручивая край простыни в тугой жгут. — Когда ты в мастерской, когда с Савельичем разговариваешь серьёзно так, или когда просто идешь по двору и смотришь вдаль, будто что-то там видишь, чего мы не видим… Мы на подоконник забираемся и смотрим. Потом друг другу рассказываем. Блонды говорят, что ты… что ты как рыцарь из их книжек. Только без коня. Ну, или с мотоциклом. Сильный, умный, всех защищаешь. И у тебя есть тайна. А у Тамары… у неё на столе под стеклом лежит обрезок той проволоки, которой ты ей волосы поправил, когда они у станка запутались. Она никому его не показывает, но я видела.
Я слушал, и во мне медленно нарастало чувство, похожее на панику, но оно было глубже и холоднее. Обожание. Я стал для них не просто старшим товарищем или защитником. Я стал «мифом», легендой. Объектом тайных вздохов и фантазий. И это было опаснее любой пули «Цезаря». Потому что это делало их уязвимыми. Потому что этим можно было манипулировать. И потому что я не был ни рыцарем, ни героем. Я был чернокнижником из другого мира, который играл в опасные игры с кланами и спецслужбами, балансируя на лезвии бритвы. Моя «тайна» могла их сжечь дотла, а я, если честно может и вовсе не стоил такого градуса обожания. Я умом стар и в меру циничен.
— Катя, — сказал я с предельной, ледяной мягкостью. — Встань и посмотри на меня.
Она нехотя подняла голову. В её глазах читалось ожидание чуда, одобрения, какой-то награды за эту «исповедь».
— Я — далеко не герой, — выговорил я каждое слово чётко, будто вбивая гвозди. — Я человек, который вынужден драться, чтобы выжить самому и чтобы выжили те, кто со мной рядом. Я иногда делаю подлые вещи. Я калечу людей. Я вру, манипулирую и готовлю убийства, пусть и чужими руками. Тот, кого вы видите — это маска. Маска, за которой скрывается не рыцарь, а… ремонтник. Который чинит сломанные жизни грубыми, жестокими инструментами. Поняла?
Её лицо побелело. В глазах замелькали слёзы — не от обиды, а от крушения целого мира надежд, который она себе выстроила.
— Но ты же… ты же нас защищаешь, — выдавила она.
— Защищаю. Но это не делает меня хорошим. Это делает меня ответственным. И часть этой ответственности — не позволять вам строить из меня кумира. Потому что лики кумиров рано или поздно разбиваются об асфальт. И тогда разбиваются все те, кто в них верил. Теперь иди к себе. И передай всем девчонкам: я запрещаю вам вешать мои портреты, реальные или выдуманные. Я запрещаю делать из меня сказку. Я — ваш техник. Сантехник, если хотите. Ваш командир. Иногда — ваше оружие. Но не принц на белом коне. Потому что кони в Уссурийске дохнут от плохой травы, а принцы — от пуль в спину. Понятно?
Катя молча кивнула, её губы дрожали. Она сползла с кровати и, не глядя на меня, выскользнула в дверь. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием Белки, которая насторожилась, уловив мой стресс.
  
Я опустил лицо в ладони. Чёрт возьми. Я так старался выстроить оборону от внешних угроз, что проглядел угрозу внутреннюю. Самую страшную — слепую, иррациональную преданность. Она лишала разума, делала уязвимыми. Ею можно было играть. И если «Цезарь» или кто-то ещё додумается дёрнуть за эту ниточку… последствия будут ужасны.