Любовь и пряный латте

– Ясно… – Я откашливаюсь, но любопытство оказывается сильнее меня. – Получается, вы с Купером… вместе?
– Однозначно нет, – отвечает она. – Не пойми неправильно, я считаю, что он шикарный и к тому же очень милый. Но он мне не интересен в этом смысле. А почему ты спрашиваешь?
Слоана улыбается хитрой улыбкой, и я закатываю глаза.
– Просто спросила, – отвечаю я. – И давай пойдем уже. Сколько можно тут торчать.
  
Слоана молча поворачивается и идет к выходу, потягивая свой чай. Колокольчики снова звенят, когда она открывает дверь.
Перед тем как переступить порог, я оглядываюсь на Купера и вижу, что он на нас смотрит. Наши взгляды пересекаются на долю секунды, которая ощущается как целая вечность, – а потом он отводит глаза.
Мне нет дела до того, что Купер по какой-то причине меня возненавидел – мне в принципе нет дела ни до чего в этом городе. Я бы хотела снова забыть о нем, как уже однажды забыла три года назад.
Но теперь, когда я вернулась и вновь увидела Купера, я не могу отделаться от липкого чувства ностальгии. Воспоминания о моем самом лучшем лете, которое я провела вместе с милым мальчиком из Брэмбл-Фолс, окутывают меня, словно мягкое одеяло. И сейчас, когда мы вместе со Слоаной идем по улице, где даже в воздухе витает предвкушение осени, я невольно думаю о том, каким Купер Барнетт стал за эти три года – и какой будет осень в его компании.
Глава 3 
Мокрые от пота волосы липнут мне к лицу и затылку в тот момент, когда я стою на старом деревянном стуле и пытаюсь впихнуть пластиковый пружинный карниз между центральной чердачной балкой и стеной. Если уж мне придется здесь жить, то нужно хоть как-то отгородить себе личное пространство – на случай, если кто-нибудь поднимется на чердак.
После того как мне удается закрепить карнизы по обе стороны от центральной балки, я слезаю со стула и окидываю взглядом мои новые стены: тонкие белые занавески, которые я соорудила из каких-то старых скатертей, хранившихся в коробке тети Наоми. Кружевная отделка как раз создает атмосферу в стиле «шебби-шик», а еще работа на швейной машинке помогла мне немного смириться с временным переездом в Брэмбл-Фолс – правда, маме я ни за что об этом не скажу.
– Ух ты, это ты здорово придумала, – внезапно говорит мама, и я вздрагиваю от неожиданности. – Извини, я не хотела врываться и пугать тебя. Вентиляторы тут очень громкие.
Я отдергиваю в сторону занавеску, за которой три вентилятора работают на полную мощность.
– Громко, но необходимо.
– Не поспоришь. Жарко, как в сауне. – Мама заходит за занавеску и окидывает взглядом мои новые крошечные апартаменты. – Мне правда жаль, что тебе приходится ютиться на чердаке.
Я пожимаю плечами.
– Это все равно лучше, чем жить в одной комнате со Слоаной.
Мама садится на кровать и принимается разглядывать занавески.
– Ты же сама их сделала, да?
– Не радуйся так, – отвечаю я. – Я села за машинку по необходимости, а не потому, что захотела.
– Что ж… занавески в любом случае хорошо смотрятся.
– Спасибо.
Какое-то время мы неловко молчим, потом мама говорит:
– Ты держишься молодцом, и я ценю это. Ты умница.
Я скрещиваю руки на груди и киваю, упорно глядя в пол.
Мама закусывает губу и упирается руками в колени; наше неловкое молчание нарушает лишь неумолимое гудение вентиляторов.
– Послушай, – наконец говорит она, – я понимаю, что ты на меня злишься, но, может быть, ты все-таки попробуешь хотя бы на время переезда немного побыть обычным подростком?
Я резко поднимаю на нее взгляд.
– Не обязательно изводить себя постоянным напряжением. Еще успеешь наработаться.
– Я не хочу быть «обычным подростком». Я хочу поступить в Колумбийский университет.
– Ты поступишь. Я всего лишь предлагаю тебе немного расслабиться, пока ты здесь. Погулять со Слоаной, изучить получше город, попробовать сшить то, что тебе интересно… – Она умолкает, медлит, но потом все же произносит: – Может, тебе стоит заняться тем, что тебе нравится, а не лезть из кожи вон, чтобы порадовать отца.
Я вскидываю брови.
– Тебя послушать, я все делаю только ради папы. – Она молчит. – Ты не права. Я и так занимаюсь тем, что мне нравится.
Последнее время я ничего не шила, потому что у меня не было времени ходить по секонд-хендам, не говоря уже о том, чтобы кроить новые вещи.
Папа тут ни при чем.
Мама коротко кивает.
– Хорошо.
Только вот тон у нее совершенно не хороший. Очевидно, что она мне не верит. Просто не хочет спорить. Как всегда.
– И я не хочу изучать этот город, – продолжаю я, жгучее раздражение разгорается во мне все сильнее и захлестывает с головой. – Я хочу жить в мегаполисе, ходить в свою престижную школу и закончить стажировку, за которую многие удавиться были бы готовы; я хочу воплотить планы, которые вынашивала в течение последних трех лет. Речь о моем будущем, мам. Если ты сама не работаешь, это еще не значит, что всем остальным карьера не нужна!
Мама вздрагивает, ее невозмутимость сменяется болью, и я понимаю, что поступила некрасиво. Нет, я не соврала, мама действительно отказалась от работы в картинной галерее, чтобы воспитывать меня, но я вовсе не думаю, что жизнь мамы-домохозяйки легка и беспечна. Я не то хотела сказать.
Я сглатываю и снова упираюсь взглядом в пол.
– Я имела в виду, что хочу, чтобы моя деятельность была более заметной, понимаешь? И мои желания совпадают с тем, как видит мое будущее папа, вот и все. Он помогает мне достигать целей. Переезд отбросил меня назад, поэтому не пытайся обставить все так, будто это мне же на пользу.
Мама откидывает в сторону покрывало в цветочек и поднимается с места. Она как будто хочет что-то сказать, но потом поджимает губы, отворачивается и стремительным шагом уходит с чердака.
Застонав, я падаю на кровать.
Мой телефон весь день пролежал на видавшем виде комоде, не издав ни звука. Я беру его и смотрю на время – 17:46. Я ищу в телефонной книге номер папы и нажимаю на зеленую иконку.
Да, дома со мной почти все детство сидела мама, но с папой у меня взаимопонимание намного лучше. Мама помогала делать домашние задания, но на учебу вдохновлял папа. Благодаря его поддержке я стремилась получать высокие отметки, вписывалась в разные активности, много трудилась, всегда пробовала что-то новое и начала планировать собственное будущее.
Папа талантливый, активный и старательный, в «Стрит Медиа» его обожают. Даже когда я была маленькой и папа брал меня на работу, где я ходила за ним по пятам и таскала везде его степлер и медное пресс-папье, – уже тогда я знала, что хочу быть такой, как он.
Папа много путешествует по работе, часто я по нескольку недель не видела его. Но сейчас расстояние между нами ощущается иначе. Меня бесит, что он согласился на весь этот мамин план, но в то же время я скучаю по нему.
Я слышу гудок. Гудок. Гудок. А когда в телефоне наконец звучит папин голос, у меня на глаза наворачиваются слезы. «Вы позвонили Брэду Митчеллу. Оставьте голосовое сообщение, и я при первой же возможности вам перезвоню».
Я кладу трубку и листаю список контактов, пока не дохожу до имени Ферн.
Она моментально отвечает на звонок.
– Эллис! Ну давай, рассказывай!
У меня сердце подпрыгивает при звуке знакомого голоса.
– Все ужасно, – отвечаю я.
  
– Ты еще и дня там не пробыла.
– Знаю. Понимаешь, насколько здесь все плохо?
Ферн вздыхает.
– И что же в этом городе такого плохого? Помимо того, что там нет меня, разумеется.
Я слышу, как на другом конце что-то скребет по полу. Я представляю, как моя лучшая подруга вытаскивает стул из-под небольшого белого кухонного столика и сворачивается на нем крендельком: она всегда так делает, когда разговаривает по телефону. На меня накатывает тоска по дому.