Тренировочный День 13 (СИ)

— Сложно — это когда гипотеза Пуанкаре или теорема Ферми, а у вас просто блядство и потакание низменным склонностям организма. — снисходительно машет рукой Синицына: — чего уж тут сложного?
— Вот как? И как бы ты проблему решила? Да отношения между мужчиной и женщиной в тысячу раз более сложные чем любая математическая проблема и вся ваша квантовая физика! — не выдерживает Надя Воронова.
  
— У этих двоих еще остались силы чтобы спорить. — вяло замечает Арина Железнова и зевает, прикрываясь ладонью: — пошли уже в гостиницу, а то я скоро прямо тут усну… везет Лильке, она на спине у Вальки спит… ей там тепло, наверное. Валь, а Валь?
— Больше места нету, я не автобус. — откликается Валя и Арина корчит жалостливую рожицу.
— … сама жизнь опровергает тебя, Надя-Ворона. Математические проблемы не решены лучшими умами человечества, а все эти ваши «отношения» решаются даже такими как Маслова!
— Эй! — возмущается Маслова, потом крутит головой: — она же меня тупой назвала, да?
— Она сравнила тебя с лучшими умами человечества… — говорит ей Арина.
— Ну если так…
— И в сравнении с ними ты конечно же тупая.
— Эй!
— Железнова, отстань от Масловой, Лилька проснется, ей и будешь мозги выкручивать. — говорит Маша и выглядывает из-за угла здания, быстро окидывает взглядом обстановку и возвращается обратно.
— На первый взгляд тихо. — говорит она: — но там может нас ждать засада.
— Точно. — кивает Маслова: — засада. Чертовы гуки повсюду на деревьях… это чертов ад, Джонни… вьетнамские партизаны везде!
— Nein! Nicht die Partisanen! — сквозь сон бормочет Лилька и пускает струйку слюны из уголка рта прямо Вале на плечо.
— Es gibt keine Parteigänger, schlaft, schlaft! — тут же утешает ее девушка рядом.
— А это кто такая? — удивляется Маслова: — и где Сашка?
— Тут я… — раздается тихий голос, и все оборачиваются.Сашка!
— Вот ты где! — умиляется Маслова: — а это кто⁈
— Это Катарина Штафф, десятая ракетка мира. — поясняет Маша Волокитина.
— Tatsächlich ist es bereits der fünfzehnte. — говорит Катарина, вытирая платочком края губ у спящей Лили.
— Все равно круто. — отзывается Валя Федосеева: — даже если пятнадцатая. Пятнадцатая ракетка в мире — это ого.
— Так. Отставить бардак. — говорит Маша: — значит план такой. Идем к той самой пожарной лестнице и забираемся по ней на крышу. Потом — залезаем в окно нашего номера и тихо-тихо — разбредаемся по комнатам, ясно? Без шума и пыли, как говорит наш босс.
— А кто у нас босс? — задает вопрос Алена: — и если это Витька, то почему? Его же с нами нет. А если это ты, то почему ты о себе в третьем лице говоришь? И если должность вакантная, то я хотела бы выставить свою кандидатуру.
— Алена!
— Чего Алена? Я умная и веселая и душа компании, без вредных привычек, не курю и не пью и…
— Да ты только что на моих глазах четыре кружки темного выдула!
— Du solltest mal bayerisches Bier probieren…
— Если ты нас пригласишь в Баварию — обязательно попробуем.
— А ну-ка заткнулись все! — повышает голос Маша и все — замолкают. Некоторое время она осматривает всех, складывает руки на груди и качает головой. — Боже, что за бардак. — говорит она наконец: — и за что мне такое. Вазелинчик — закройся! — упреждает она открывшую было рот Маслову. Алена закрывает рот и моргает глазами, быстро-быстро как стробоскоп на уроке физики в средней школе.
Маша снова выглядывает за угол. Разглядывает гостиницу — четыре этажа в стиле модерн — плавные линии фасада, растительные орнаменты над окнами, лепные маскароны с лицами нимф и сатиров, глядящих вниз с карнизов. Вывеска сияла золотом на тёмно-зелёном козырьке над входом — красивая, с засечками, в таком старомодном, довоенном стиле. Каждая буква на месте. Под вывеской — фонарь, кованый, фигурный, с матовым стеклом, который мягко освещал парадную дверь. Дверь была дубовая, тяжёлая, с латунными ручками в виде львиных голов и стеклянными вставками, за которыми виднелся холл: мраморный пол, ковровая дорожка, стойка портье из тёмного дерева.
Улица перед гостиницей была пуста. Каштаны вдоль тротуара — голые, ноябрьские, но даже без листьев они выглядели как нарисованные. Два фонаря — один ближе, второй дальше — давали мягкий тёплый свет, от которого мокрая мостовая казалась золотой.
Было тихо. Так тихо, как бывает только в европейских городах перед рассветом — когда ночь уже кончилась, но утро ещё не решилось начаться. Где-то далеко звонили часы — не на ратуше, а в какой-то церкви, глухо, мерно, пять ударов. Пять утра. У них есть все шансы остаться незамеченными…
— Красиво тут, — прошептала Зульфия, заглядывая Маше через плечо. — Как в сказку попала… но спать хочется. — она снова зевает.
— Поворот все вдруг, — командует Маша. — вон туда, откуда и пришли. Идем спокойно, не привлекаем лишнего внимания.
Она показала вправо. Между гостиницей и соседним зданием — изящная арка, тоже в стиле модерн, с лепным замковым камнем в виде женской головки с распущенными волосами. За аркой угадывался внутренний двор.
— Туда, — подтвердила Каримова, оценив диспозицию. — Через двор, к пожарной лестнице.
Процессия перестроилась. Из растянутой вереницы усталых полуночниц они сбились в плотную группу у стены, напротив арки. Десять метров отделяли их от прохода во двор. Десять метров чистой, открытой, освещённой фонарями мостовой.
— … вот ты говоришь «просто» а как ты решишь проблему нашей Зули⁈ Может у нее любовь, Синицына! Это же почище теоремы Ферма будет — вот ей Тимур нравится, а он женатый!
— Разве ж это проблема? Нравится — пусть будут вместе.
— Но он же женатый!
— Вместе с его женой.
— А? Но…
— Развели тут проблемы на пустом месте. — пожимает плечами Синицына: — у нас вон тоже Лильке Машка нравится, а Машке только она сама нравится, а Витьке все нравятся, так они вон живут втроем и ничего… иногда и остальных приглашают.
— Синицына! — краснеет Волокитина: — пожалуйста… не распространяй непонятные слухи! И так про нас в высшей лиге уже знают, про Витькины «особые тренировки», а это и не тренировки вовсе…
— Угу. Это — система стимулов. — доверительно сообщает Синицына стоящей с открытым ртом Вороновой.
— Сис…тема стимулов? — слабым голосом говорит Воронова.
— Так все-таки правду про вас говорят… — удовлетворенно хмыкает Каримова.
— А… как можно взглянуть на… систему стимулов? Просто любопытно! — встревает Зульфия.
— Зуля!
— А что⁈ Просто любопытно! Это же спорт!
— Что еще за система стимулов⁈ Как это…
— Очень просто. — пожимает плечами Синицына: — что такое стимул? Поощрение и наказание. Так и Витька во время своих особых тренировок может как поощрить, так и наказать и… Мария Владимировна!! Это… наверное я должна сказать — «Ой»? — Юля чешет свою ушибленную макушку: — вы меня ударили⁈
— Заткнись, Синицына! — краснеет Волокитина: — просто закройся, а то я твои стихи в редакцию отнесу, клянусь своей треуголкой!
— Как у вас тут интересно. — говорит Каримова: — мы в гостиницу пойдем уже, нет? Или будем спать прямо на улице? Представляю себе заголовки газет про то, что Советский Союз выкинул спортсменок на улицу… и фотографии с этой… — она кивает на спящую Бергштейн, которая снова начинает похрапывать.
— Все следуем за мной, в кильватере, походным ордером. — командует Маша, — Валя, ты в центре, Маслова — замыкающая. Не шуметь, не топать, пленных не брать. Ясно? — она дожидается кивков и поворачивается к Катарине.
— А ты, как представитель союзного флота — отвлекаешь внимание если что, поняла, фрау Штафф?
  
— JawohlKommandantinVolokitina! — четко отсалютовала Катарина: — это… честь для меня, Kameraden!
— Ну, с богом. — и они выдвинулись и-за угла, оглядываясь по сторонам.
Они прошли через арку гуськом — Маша первая, за ней Каримова, потом остальные. Лиля, спящая на спине у Вали Федосеевой даже не шелохнулась. Только причмокнула губами и перехватила Валю за плечо поудобнее, как ребёнок, которого несут из гостей.