Тренировочный День 13 (СИ)

Катарина что-то сказала бармену по-немецки. Бармен ответил по-чешски. Они поговорили минуту, не понимая друг друга, но каким-то образом договорились. На столе появились шесть кружек тёмного пива — тяжёлых, запотевших, с шапками пены.
— Trinkt! — скомандовала Катарина. (Пейте! (нем.))
— Она говорит — пейте, — перевела Лиля. — Говорит, пейте и дьявол вас доведет до конца, йо-хо-хо и бутылка рома!
  
— Бергштейн, я не глухая, «тринкт» даже я понимаю, «шнеля», «хонде хох» и «тринкт» — сказала Каримова, расширяя свой немецко-русский, но кружку взяла.
Арина Железнова обхватила свою кружку обеими руками, как сокровище. Понюхала. Сделала глоток. Глаза у неё стали большие и круглые.
— Горькое, — сказала она.
— Это пиво, Арина, оно и должно быть горькое, — Каримова отпила из своей кружки. Помолчала. Отпила ещё. — Неплохое.
— Неплохое⁈ Das ist das beste Bier der Welt! — возмутилась Катарина. — Tschechisches Bier! Хороший! Самый хороший! Aber nichts ist besser als deutsches Bier! Es gibt kein besseres Bier als deutsches!
— Это смотря с какой точки зрения…
— In jeder Hinsicht! Bayerisches Bier ist das beste!
— Да я же с тобой не спорю! Я вообще лимонад больше люблю…
— Gotteslästerer!
— Сама такая! — эти двое полностью игнорировали языковой барьер и болтали как лучшие подружки, которые встретились впервые за несколько лет. \
Лиля сияла. Она сидела между Катариной и Ариной, болтала ногами — до пола не доставала — и переключалась между русским и немецким с такой скоростью, что иногда начинала фразу на одном языке, заканчивала на другом, а в середину вставляла чешское слово, подхваченное на площади.
Каримова пила пиво и наблюдала. Со стороны это выглядело как катастрофа с хорошим настроением. Маленькая либеро, ни слова не понимающая по-чешски, за три часа в чужом городе умудрилась устроиться продавцом трдельников, спеть народную песню у фонтана, встретить подругу из ГДР и привести всех в бар.
Каримова допила пиво. Поставила кружку на стол. Посмотрела на свои руки.
Она подумала, что в Ташкенте за такое отправили бы на ковёр к партийному руководству, а может и дальше. Потом подумала, что в Ташкенте у неё никогда не было такого вечера. Потом перестала думать и подвинула кружку к Катарине.
— Ещё, — сказала она.
Катарина не поняла слова, но поняла жест.
— Ja! Natürlich! (Да! Конечно! (нем.)) — она хлопнула ладонью по столу и замахала бармену.
В этот момент дверь кафе распахнулась и на пороге появилась Маша Волокитина. За ней — Алёна Маслова в фартуке с надписью «Trdelník Praha», в волосах мука, на щеке — полоса корицы. За Масловой — Саша Изьюрева, которая выглядела так, будто только что проснулась. Возможно, так и было.
— Вот вы где! — выдохнула Маша. — Я вас по всей площади… — она осеклась, увидев кружки на столе. — Вы что, пиво пьёте⁈
— Маш, садись, — сказала Каримова. И в этом «садись» не было ни приказа, ни издёвки. Просто приглашение.
Маша застыла в дверях. За её спиной Маслова уже протискивалась к столу, а Изьюрева с сонным любопытством изучала кабанью голову на стене.
— У нас послезавтра матч, — сказала Маша.
— Я помню, — кивнула Каримова.
— И мы в чужой стране.
— Тоже помню.
— И в гостинице сидит человек из КГБ.
— Помню, Волокитина. Садись.
Маша села. Скамья скрипнула. Она положила ладони на стол и посмотрела на Каримову — прямо, без вызова. Просто посмотрела. Два капитана, напротив друг друга, в чужом баре, в чужом городе.
— Как ты их нашла? — спросила Каримова.
— Маслову — по запаху корицы, — Маша кивнула в сторону Алёны, которая уже дула на свою кружку. — Изьюреву — на лавочке у фонтана. Спала.
— Я не спала, — возразила Саша, не отводя взгляда от кабана. — Я отдыхала с закрытыми глазами.
— А Федосеева?
— С Рахимовой и Вороновой ушли куда-то в сторону моста. Я сказала — через час у гостиницы. Они кивнули. С ними Синицына ушла, бордель себе искать.
— Ты им доверяешь?
Маша помолчала.
— Я никому не доверяю. — сказала она: — вы все у меня на карандаше, особенно ты, Бергштейн после всего случившегося. Вот придем в гостиницу я тебе так задницу надеру…
— Deine Freundin? Will sie dich bestrafen? — кивает Катарина: — а вы смелые… у нас такие темы — нихт! Verboten! Запрещено! — она поднимает скрещенные руки.
— Да не в этом смысле я ее наказывать буду! — краснеет Маша.
— Дипломатический скандал. — вздыхает Каримова и поднимает свою кружку: — все равно у нас скандал, Волокитина, смирись уже. Давай выпьем.
— Мы же не алкоголики, чтобы просто так пить!
— За дружбу народов!
  
Глава 19
 
Глава 19
Ранним утром в Праге было прохладно. Прохладно и тихо. По узким улочкам, по каменной мостовой тянулась странная процессия, состоящая из девушек в красно-белых спортивных куртках.
— Не спи, замерзнешь! — Маша Волокитина толкает в плечо Лилю Бергштейн, которая уютно расположилась на необъятной и теплой спине у Вали Федосеевой и уже кажется, начала похрапывать, пуская пузыри изо рта: — рота, подъем! Открывай глаза, Спящая Красотка!
— Не, бесполезно. — отзывается Валя: — если Лилька так вырубается, то ее из пушки не разбудишь…
— Он на меня точно запал, девчонки! — встревает в разговор Алена Маслова: — ну тот, высокий и кучерявый парень с гитарой!
— Он же с девушкой был. — отзывается идущая рядом Зульфия Рахимова и зевает во весь рот, спохватывается и прикрывает рот ладонью, оглядывается по сторонам.
— Это была его сестра! То ё муй братранес — он так сказал!
— Братранес? Интересно что это значит… — говорит Надя Воронова и поворачивается к Юле Синицыной: — Юлька! А ты как думаешь, что значит братранес?
— Значит брат принес ранец. — не моргнув глазом отвечает Юля: — не разочаровывай меня Надя-Ворона, ты не такая как они. Не начинай разговор о половых драмах Масловой, этот колодец не имеет ни дна, ни стен и упавшие туда не увидят дневного света во веки веков. С этого все начинается, ты начинаешь обсуждать с кем Маслова обжималась и все… пропал человек.
— Братанес — значит сестра! Вот! Значит он на меня запал! — торжествующе говорит Маслова, но быстро скисает и тоже зевает, вслед за Зульфией.
— Стоп! — Маша поднимает руку, сжатую в кулак, и процессия останавливается. Девушки вопросительно смотрят на капитана.
— Значит так. — говорит она: — за углом гостиница. Пройти через центральный вход не вариант, да он, наверное, и закрыт еще… рано же. У нас в Колокамске гостиницы только с восьми утра открываются.
— Не, если экстренное заселение, то можно в любое время. — говорит Маслова: — если командировка там…
— То стучаться надо и дежурного по гостинице будить. А тут — заграница! — Маша поднимает палец: — думать надо! Международный… ик! Скандал! — она икает и прикрывает рот рукой.
— Пиво тут хорошее. — невпопад говорит Гульнара Каримова и все кивают. Переглядываются.
— И эти хрустящие трудочки, обжаренные с корицей! — подхватывает Зульфия Рахимова: — лучшая ночь в моей жизни!
— Ну прямо лучшая. — хмыкает Гульнара Каримова: — если и впрямь лучшая, то у вас с Тимуром все не так уж и хорошо по ночам…
— Гуля! Не сплю я с Тимуром! Сплетни это все! — зажмуривается Зульфия.
— Тимур — это тренер мужской сборной республики, — доверительно наклоняется Надя Воронова к плечу Юли Синицыной. Та вздыхает.
— Вот, я же говорила. Начала обсуждать Маслову и скатилась до сплетен. Удивительно как все сплетни крутятся вокруг межличностных отношений и половых драм. Хотя тут все просто… — пожимает плечами Синицына.
  
— Где все просто? — удивляется Надя Воронова: — ничего простого нет! Это все сложно! Интрига, Синицына, интрига! Ты чего⁈ Тимур — женатый на Оксанке, которая в конторе приборостроительного работает, ну конопатая такая, у них даже ребенок есть! А за нашей Зулей сразу трое ухлестывают, один даже офицер РВСН! Видишь, как все закручено?