Пробуждение стихий (ЛП)

— Нет. Вернулась только недавно, — отвечает Аиэль. — Ушла на покой несколько месяцев назад. Последние десять лет жила у северных нагорий. Не была уверена, что вернусь, — пауза, потом: — Но я тоже хотела тишины. Немного осталось мест, которые ещё знают, что это значит.
Мать улыбается, мягко кладя руку на руку отца. Он поворачивается к ней, и на миг напряжение в его плечах спадает. Он улыбается в ответ, а затем снова обращается к Аиэль.
  
А я снова чувствую притяжение в груди. Глубоко вдыхаю, стараясь ослабить это ощущение.
Голос отца становится тише, возвращая моё внимание:
— Как дела, Аиэль? На самом деле.
Аиэль стоит так, словно пережила бури, о которых никто не говорит. Женщина-сила, что видела такое, стояла перед таким, что не сумело её сломать. Та, кто встаёт на ноги и бросает вызов миру самому сделать первый шаг.
Но она отвечает не сразу.
— Мы слышали слухи, — добавляет он. — От путников, торговцев и разведчиков. На приграничных землях всё становится хуже, не так ли?
Губы Аиэль сжимаются в тонкую линию. Она оглядывает площадь: зажигаемые фонари, дети, гоняющиеся друг за другом у фонтана, пекарня, сияющая теплом в золотых сумерках. Потом смотрит на нас.
— Это не слухи, — тихо говорит она.
В груди что-то оседает, холодное и неподвижное, словно земля замирает под ногами. И на этот раз она не гудит.
Я бросаю взгляд на отца. Его челюсть напряжена, глаза в тени. Тот самый взгляд, который появляется у него, когда с востока надвигаются бури.
Аиэль продолжает, её голос низкий и уверенный:
— Когда мы служили в пехоте, были подразделения, приказы, стратегии. Но потом на годы всё стихло. Мы думали, что Шэйдхарт исчезла… или умерла.
Она медленно выдыхает — пауза, полная смысла.
— А теперь? Набеги учащаются. Они организованы так, как мы никогда прежде не видели. Это не разведчики и не отбившиеся от стай, — её голос срывается до шёпота. — Это похоже на подготовку… словно она проверяет наши слабости.
А за их разговором мир продолжает смеяться, торговаться. И это ощущается… неправильно.
Шэйдхарт.
Прозвище — это предостережение. Её настоящее имя, Селена, не употребляется, но не забыто. Шэйдхарт — это история, которую слышишь в детстве: далёкие битвы, полуправда, чудовище, что вырезало Силы Теней из кошмара и воли.
Но услышать это сейчас, в голосе Аиэль, в молчании отца… кажется слишком близким.
— Печати слабеют, — говорит Аиэль. — Мы не можем удерживать их закрытыми, и Силы Теней продолжают прорываться, — её лицо мрачнеет. — Она никогда не исчезала, просто ждала. А теперь… она действует.
— Почему именно сейчас? — спрашивает отец.
— Не знаю, — отвечает Аиэль. — Но, если она снова испытывает границы, значит, ищет что-то. Иначе зачем ей действовать вновь после стольких лет? Зачем входить в наши земли?
Мгновение паузы. Потом её лицо меняется, когда она смотрит на мою мать, под стальной маской проскальзывает что-то мягче.
— Прости, Мира. Амара. Старые привычки. Солдатское мышление — говорю прямо. И вот теперь порчу вам весенний день.
Мать качает головой, её голос мягок, но твёрд:
— Я предпочту услышать правду, чем притворяться, будто мир не изменился.
Аиэль благодарно кивает, потом улыбается немного потёртой, но тёплой улыбкой.
— И всё же, — говорит она, отступая, — оставлю разговоры о войне на другое время. За выпивкой и при меньшем числе свидетелей.
Она ещё раз смотрит на моего отца:
— Я рядом с западными полями. Загляни, чтобы мы могли наверстать упущенное.
— Обязательно, — отвечает он.
Аиэль поворачивается ко мне:
— Приятно познакомиться, Амара. Держись крепче за свои корни. Мир любит проверять их на прочность.
Я улыбаюсь, затем смотрю на отца. Его взгляд прикован к Аиэль, пока она уходит. Он прочищает горло и поправляет свёрток в руках.
— Пойдём, — говорит он. — Дурнхарты ждут.
Оставшуюся дорогу мы идём почти в тишине, и звуки площади заполняют пространство там, где могла бы быть беседа. Но тяжесть слов Аиэль висит в воздухе, словно пыль, что ещё не осела.
Появляется дом Лиры: два этажа тёплого камня, цветочные ящики спускают зелень с каждого окна. Входная дверь распахнута настежь, впуская весенний воздух, и я ещё никогда не была так благодарна за вид этого места, что всю мою жизнь было мне вторым домом.
— Вы пришли! Самое время, — раздаётся голос Лиры изнутри. — Я уж начала думать, что вы заблудились где-то между конюшнями и нашими воротами.
Мы входим в прихожую. Появляется Лира, вытирая руки полотенцем, её рыжие волосы распущены, щёки горят, зелёные глаза искрятся. Она зажигает комнату, как огонь сухие листья.
Там, где я вытянутая и худая, она — вся из изгибов и движения. Она говорит то, что я не скажу. Лира — настойчивость к моему сопротивлению. Она горит, я держу, и этот баланс работает.
— А вот и она! — улыбается Лира во весь рот.
Прежде чем успеваю что-то сказать, она крепко обнимает меня. Последнее напряжение, которое я принесла с площади, тает с моих плеч.
— Заходите, — говорит она, махнув нам рукой. — Мама приготовила еды на полдеревни.
— Лира! Лира! — позади нас дверь с треском распахивается.
В комнату врывается босая молния лет семи, каштановые волосы растрёпаны, он едва не опрокидывает табурет.
— Я здесь! — отзывается Лира, ничуть не смутившись. — Это Реван, наш сосед. Он тоже останется на ужин.
Он врезается в неё, обхватывая её ноги руками. Лира треплет его волосы, и он сияет от счастья.
Я не могу не улыбнуться. Его радость настолько чиста, полна и безусловна, что оттесняет тени слов Аиэль на самый край.
Тамсен Дурнхарт стоит у длинного стола, ставя корзину с булочками рядом с дымящейся миской печёной тыквы. Рукава у неё закатаны, волосы с проседью убраны в свободную косу.
— Мира, — тепло говорит Тамсен, обнимая мою мать. — Браник. Сколько же лет прошло.
— А вот и она, — добавляет Гален, заходя с крыльца и вытирая руки о ткань. Он шире моего отца, но носит свою стать, как очаговый камень — основательно и привычно. — Амара, рад тебя видеть. Хорошо выглядишь, — он обнимает меня, и я тону в его руках.
— И вы тоже, — отвечаю я, уже чувствуя, как расслабляюсь в этом месте.
Мы собираемся за столом, и Лира разливает вино с её обычной щедрой манерой. Разговор течёт легко: деревенские сплетни, весенние посадки, новый пекарь со смехом, слишком громким. Но время от времени я замечаю, как материнская рука успокаивающе касается руки отца.
В мыслях едва слышно отзывается голос Аиэль: «Шэйдхарт».
— Видел, как вчера драконы пролетали над деревней? — через стол Гален наклоняется к Ревану, глаза озорно блестят.
— Видел! Один был зелёный, как весенняя трава!
За столом повисает пауза, слишком долгая.
— Зелёного дракона я не видел уже много лет, — наконец говорит отец тихим голосом. — Думал, они совсем перестали создавать связь.
— Пусть мальчик помечтает, — мать меняет позу, её голос мягок.
Лира переводит взгляд с моих родителей на мальчишку, глаза её чуть напрягаются, но потом она улыбается, наливая Ревану чашку ягодного сока.
— Удивлена, что ты не попытался залезть на крышу, чтобы получше рассмотреть.
— Пытался, — гордо отвечает Реван. — Но мама меня поймала.
За столом прокатывается волна смеха. Потом он поворачивается ко мне, глаза сияют:
— Я стану всадником. Буду летать очень высоко и плеваться огнём во всё злое.
— Даже в сына пекаря? — смеюсь я.
— Только если он будет очень, очень злым, — он склоняет голову.
Я снова смеюсь.
— А как думаешь, я смогла бы стать всадницей?
  
Он оценивающе смотрит на меня:
— Да.
Я опускаю взгляд на свои руки, помеченные землёй после работ в поле.
— Не уверена. Я же земледелец.
Реван хмурится, углубившись в раздумья.
— Ну… драконам всё равно на грязь.
Его голова резко поворачивается к Галену: