Серебряная корона
— Она что, опять в инфекционном? — усмехнулся Трюгвесон, но поймал недоуменный взгляд Марии, и лицо его посерьезнело.
— Да. Эк проводил ее в больницу. И теперь он там с ней.
— А нужно ли это, раз подозреваемый уже задержан?
Мария расслышала иронию в его голосе, но слишком устала, чтобы съязвить в ответ.
— Это тебе решать. Я считаю, есть риск, что она может причинить себе вред или уничтожить доказательства.
— Я переговорил с прокурором насчет обыска дома у Хенрика Дюне. Он обещал выдать ордер. Кроме того, мы остановим дорожно-ремонтные работы в Тофте. Я знаю, что дорожное управление будет возражать, но интересы следствия все же важнее, чем удобство туристов. Дюне ведь мог закатать под асфальт орудие преступления. Мария, иди домой, ложись спать. — Трюгвесон взглянул на Марию. — Ты выглядишь ужасно. Забирай Хартмана, и уходите оба. Он уже пролил кофе себе на воротник. Только позорит мундир, ха-ха!
Мария нехотя улыбнулась. Когда на работе все клеится, то Трюгвесон держится вполне прилично.
Хенрик Дюне ерзал на зеленой скамье в допросной комнате. У него забрали все его личные принадлежности, вплоть до брючного ремня. Хенрик упрямо смотрел в стол, стесняясь включенного магнитофона. Сидящий напротив него Хартман терпеливо повторил вопрос:
— Мы нашли у вас дома винтовку Вильхельма Якобсона. Как она к вам попала?
— Он забыл ее у меня дома.
— Когда? — Хартману от усталости хотелось врезать этому мужику.
— Не знаю, — протянул Дюне.
— Вы сказали, что с ним не общались. Вы никогда не бывали у Вильхельма, а он — у вас, по крайней мере последние десять лет. Так записано в протоколе допроса, проведенного у вас дома неделю назад.
— А-а. — Хенрик выковырял грязь из-под ногтя большого пальца.
— Откуда у вас это оружие? — Тон Хартмана стал жестче.
Хенрик тянул с ответом.
— Оно просто было в моем доме. Я без понятия, как оно там оказалось. Я обычно не закрываю дверь. В деревне мы друг другу доверяем.
— Теперь обсудим дорожные работы. Ваши товарищи говорят, что в четверг вы пришли на работу первым. Это для вас нетипично, поэтому они и запомнили. Целый день потом об этом шутили. — Хартман умолк в ожидании ответа.
— Да, ну и что? Что в этом особенного?
— Мы разрыли часть дороги, которая была недавно заасфальтирована. Ту часть, где в четверг вы положили минеральное полотно и залили асфальт.
— Вот это вы зря сделали!
— Я так не считаю. Мы нашли под асфальтом кочергу, если это вам что-нибудь говорит!
— Поздравляю. Это, безусловно, самая дорогая кочерга за всю историю Готланда! — улыбнулся Хенрик.
— Возможно. Это вы ее туда положили?
— Нет, не я.
— Как вы можете объяснить, откуда она там взялась?
— Никак, черт возьми!
Хартман увидел, как верхняя губа Хенрика покрылась мелкими капельками пота.
— Мы показали кочергу Моне Якобсон. Именно она исчезла из ее рыбацкого домика после убийства ее мужа! Рана на его голове соответствует размеру и форме кочерги. Это вы ее положили под дорожное покрытие? — Хартман чеканил каждый слог.
— Нет, не я! — Хенрик рванулся было, чтобы встать и уйти, но снова сел на место.
— Есть большая вероятность, что вас на основании всего этого посадят. Так это вы положили ее туда?
— Да я без понятия, как там очутилась эта кочерга.
— Где вы были в понедельник, в девять вечера?
Хенрик призадумался, а затем впервые взглянул Хартману в глаза:
— В городе. Я не имею никакого отношения к смерти Биргитты!
— Что вы делали в городе?
— Вы все равно не поверите!
— Постарайтесь меня убедить. — Хартман откинулся назад, соединив пальцы под подбородком.
— Мне позвонили и предложили поработать за хорошие деньги. Мужик хотел встретиться в городе и все обсудить.
— Оплата черным налом?
— Не знаю. Я заинтересовался. Мы должны были встретиться на Центральной площади около винного магазина. Но он не пришел, и я поехал домой. Непонятно, что это было. Странно.
— Голос был знакомый?
— Нет. Звук был такой, как будто он говорил в банку. Какое-то эхо в трубке.
— Перейдем к тому, что случилось ночью. Что вы делали в больнице?
— Я хотел встретиться с Моной.
— Среди ночи! Почему?
Казалось, Хенрик сейчас заплачет.
— Я хотел ей сказать… — Могучий экскаваторщик растерянно теребил пальцы. Куда подевалась вся его гордость и солидность? — Черт…
— Что вы хотели сказать Моне? — спросил Хартман.
— Я хотел подарить ей цветы… Потому что она такая прекрасная!
— Ты ему веришь? — спросила Мария Хартмана, который, расхаживая взад-вперед, рассказывал о допросе. Теперь он уселся на стул напротив Марии и уставился в пространство.
— Не знаю. Пожалуй, верю, вопреки здравому смыслу. Что касается оружия, то он не говорит всей правды. В этом я могу поклясться. Если между ним и Моной что-то есть, то они, по всей вероятности, защищают друг друга. Но почему винтовка лежала у него дома чуть ли не на виду, а кочергу он спрятал таким оригинальным образом?
— Между прочим, десять красных роз в букете означают: «Выходи за меня замуж». Я в свое время подрабатывала в цветочном магазине и знаю, многое можно сказать с помощью цветов!
— Ух ты, опасное это дело! Можно ведь подарить букет и не знать, что этим сказал!
— На то и флористы! А сейчас я собираюсь пойти домой и лечь спать! — Мария выключила компьютер и встала.
— Это, наверное, самое лучшее. Когда СМИ пронюхают о кладе эпохи Вальдемара Аттердага, покою нам не будет. Представляешь, какой поднимется шум? — Хартман покачал головой. — Черт, не будет ни минуты покоя. Это же новость мирового значения! Рано или поздно информация просочится в прессу, и дай-то бог, чтобы это случилось попозже!
— Ты думаешь, это те самые сокровища? Клад, который утонул в море?
— Не рискну пускаться в рассуждения. Но Арне Фольхаммар в этом убежден. В таком случае это — кощунство столетия! Преступление против всего готландского народа! Если бы толпа смогла добраться до Биргитты Гульберг, ее и теперь замуровали бы живьем в башне, как тогда!
— Возможно. Я имею в виду, возможно, именно это и произошло.
— Думаешь, Арне способен на такое?
— А ты представь, какой тут конфликт интересов. Он же историк, сотрудник музея. История Готланда — это его жизнь, его профессия! Если у кого и был мотив, так это у него!
Глава 45
— Из судмедэкспертизы пришел предварительный протокол вскрытия. — Взмокший Трюгвесон оттянул ворот темно-синей водолазки. Он опустил очки со лба на нос, вглядываясь в текст. Несмотря на включенную вентиляцию, в помещении было душно. Трюгвесон открыл окно, впустив с улицы крики чаек, не поделивших объедки на парковке.
Хартман наклонился вперед, чтобы лучше слышать.
— «Женщина нормального телосложения, и те де, и те де… При внешнем осмотре обнаружены синяки: на шее с левой стороны, а также на левой щеке. Прокол кожи в области carotis communis» — то бишь на шее, прямо в сонную артерию. «Нельзя исключить изнасилование… остатки девственной плевы и множественные мелкие кровоизлияния… дефлорация предположительно за несколько дней до смерти… Содержание алкоголя в крови — два и две десятых промилле. Показатель сахара в крови ниже измеримого предела. Вероятная причина смерти: гипогликемия. Содержание инсулина в крови значительно превышает норму».
— У нее был диабет? — удивился Арвидсон.
— Нет. Если бы у нее был невыявленный диабет, то сахар в крови был бы как раз высокий, — объяснил Трюгвесон. — Судмедэксперт говорит, тут могут быть два объяснения. Либо у нее была опухоль, вырабатывающая инсулин, что встречается крайне редко. Либо кто-то ввел ей инсулин, о чем говорит прокол на шее.
— Что говорит Мона Якобсон? — спросил Эк. — Что она видела?
— Если она что-то и видела, то не рассказывает. Как говорится, укушенный змеей и веревки боится.