Журналист. Фронтовая любовь

«Тойота» миновала укрепленный КПП, который охраняли около десятка автоматчиков в красных беретах. Видимо, машину Пахоменко здесь хорошо знали – офицер приветственно махнул рукой, не спрашивая никаких документов.
– Мухоморы, – кивнул референт в сторону красных беретов, – войска местного управления безопасности. Слышал про Мухабарат  13, студент?
  
Про Мухабараты арабских стран Обнорский, конечно, слышал – кое-что про эти организации рассказывали на восточном факультете преподаватели, некоторым из них приходилось сталкиваться с этими службами довольно плотно. Как, впрочем, и с Моссадом и Шин-Бетом  14. Тем не менее на вопрос Пахоменко Андрей ответил лишь неопределенным пожатием плеч.
– Ну да, – засмеялся референт. – Ты же с востфака. У вас там «академический профиль» – древние тексты, исследования, Коран с хадисами…  15 Ничего, мы тебя быстро тут с теоретических высот на грешную землю спустим…
Андрей хотел было сказать, что у них на востфаке преподавали совсем не только древнюю историю и занимательную этнографию, но передумал. В издевке Пахоменко прозвучало эхо старой и довольно лютой вражды между востоковедческими школами Москвы и Питера – москвичи считали себя «практиками», а ленинградцев с легким презрением называли «академиками». В Москве было больше учебных заведений, где готовили специалистов для работы в странах Азии и Африки, но, как говаривал куратор группы Обнорского Олег Петрович Голузякин, «в данном случае количество не перешло в качество. У нас, в Ленинграде, вы, обормоты, сможете получить такие знания, которые вам никто не даст в Москве. А практические навыки приобретаются в процессе работы – если вы не совсем идиоты, конечно. А вы не должны быть идиотами, по крайней мере так гласит заключение трех медицинских комиссий, которые вы, молодые люди, прошли, прежде чем попали на наш факультет… Что же касается москвичей, с которыми вам часто придется потом сталкиваться – никогда не спорьте с ними. Себе дороже».
Вспомнив наставления куратора, Обнорский еле сдержал улыбку и с преувеличенным вниманием уставился в окно машины. «Тойота» медленно поднималась в гору по серпантинной дороге. Собственно, эта гора и все строения на ее склонах и назывались комплексом министерства обороны. Место, видимо, было выбрано не случайно – внизу как на ладони лежал Аден, министерство обороны грамотно заняло господствующую высоту.
Аппарат Главного военного советника располагался в большом двухэтажном доме, прилепившемся к крутому склону – с его крыльца к подъехавшей машине сразу же бросился человек в рубашке и брюках такого же покроя и цвета, как у референта и водителя. (Обнорский уже догадался, что это была местная военная форма, правда, советские офицеры носили ее без знаков различия.)
– Где вас носит? – испуганно-возмущенно выдохнул человек. – Главный о вас уже четыре раза спрашивал…
– Това-арищ полковник, – с насмешливой укоризной протянул Пахоменко, – нас не носит… Мы вот нового товарища встречали, только что прибыл, надо же было потом его вещи в Мааскер закинуть.
Полковник возмущенно хрюкнул, а референт подтолкнул вперед растерявшегося Андрея. Они вошли в здание – Обнорский с наслаждением окунулся в прохладный воздух, нагнетаемый кондиционерами. После уличной жары в Аппарате, казалось, было даже холодновато.
Перед обитой черной кожей дверью, на которой была прицеплена табличка с лаконичной аббревиатурой «ГВС»  16, референт шепотом сказал Андрею:
– Молчи, в основном говорить буду я, ты только поддакивай. – Потом он тихонечко постучал в дверь, приоткрыл ее и спросил: – Разрешите, товарищ генерал?
Из кабинета раздалось какое-то глухое ворчание, и Пахоменко махнул Обнорскому рукой – мол, заходи давай.
Войдя в кабинет, референт молодцевато щелкнул каблуками, вытянулся и сказал, показывая рукой на Андрея:
– Неожиданное пополнение прибыло, товарищ генерал. Пришлось встретить, вещи отвезти…
Генерал оказался еще не старым мужиком со свежим лицом, седым ежиком волос и сердитым взглядом холодных серых глаз. На его форме также не было никаких знаков различий, но Обнорский заметил, что фактура ткани отличается от формы Пахоменко – у генерала она была более светлой и тонкой. Вскинув подбородок, генерал выжидающе посмотрел на Андрея. Референт незаметно пихнул Обнорского локтем и прошипел углом рта:
– Представься!
Андрей встрепенулся, постарался молодецки выпятить грудь и гаркнул:
– Обнорский Андрей Викторович, переводчик!
– Звание?
– Нету у него еще звания, товарищ генерал, – вмешался Пахоменко. – Студент он, практикант.
Генерал катнул желвак по щеке, нахмурился, потом резко поднялся, вышел из-за стола и, подойдя к Андрею, стал в упор его рассматривать. У Обнорского возникло неприятное ощущение, что он уже успел чем-то провиниться.
– Главный военный советник генерал-майор Сорокин, – нарушил наконец молчание генерал и выбросил вперед правую руку.
Андрей чуть было не попятился от неожиданности, но вовремя сообразил, что руку нужно пожать.
– Это ваша первая командировка?
– Так точно.
– Женат? Как с языком? Откуда родом? Кто родители?
Вопросы посыпались на Обнорского один за другим. Андрей, помня наставления Гридича, старался отвечать как можно короче. Все это походило на допрос, но Обнорскому показалось, что генерала Сорокина не очень интересовали ответы.
Вернувшись за свой стол, генерал помолчал с минуту, рассматривая карту Южного Йемена, висевшую на стене, потом снова перевел взгляд на Обнорского:
– Обстановка у нас тут очень сложная – в подробности я вдаваться не буду, майор Пахоменко доведет позже… Каждый человек на счету. Особенно – переводчики. Особенно – хорошие переводчики. – Сорокин сделал ударение на слове «хорошие». – Бывают, правда, такие, что ни бэ ни мэ по-арабски, да и русского толком не знают. – Генерал перевел взгляд на референта и рыкнул: – Я по поводу этой таджикской мафии с тобой хочу отдельно переговорить… А то сегодня, понимаешь, Кордава с Центрального направления прибыл, его аж колотит – переводчик его, как его… Мирзоев…
– Мирзаев, товарищ генерал, – поправил Пахоменко.
– Да какая разница! – окончательно вышел из себя генерал. – Чурка, он чурка и есть… Кордава докладывал, что по-арабски он, кстати, чего-то лопочет, а по-русски его вовсе не понять – «моя-твоя»…
– Может быть, полковнику Кордаве сложнее понимать потому, что он сам не русский? – осторожно спросил референт.
Главный махнул рукой:
– Отставить! Я-то почему-то Кордаву прекрасно понимаю, хотя он и грузин. Грузины, они, считай, такие же русские, не то что все эти мусульмане… Ладно, об этом после.
Генерал снова повернулся к Обнорскому, застывшему по стойке «смирно».
– Так вот! Родина доверила нам выполнение интернационального долга в условиях сложной международной обстановки, и вы это высокое доверие обязаны оправдать! От того, насколько добросовестно вы будете относиться к своим обязанностям, во многом будет зависеть ваша дальнейшая судьба. Майор Пахоменко!
– Я! – вытянулся референт.
– Куда вы его предлагаете определить?
– Бригадным переводчиком…
– Это ясно, – нетерпеливо перебил его Главный. – В какую бригаду, я спрашиваю?
Пахоменко на секунду замялся, потом, глянув искоса на Андрея, предложил:
– Он мастер спорта по дзюдо, товарищ генерал… Может быть, в Седьмую бригаду его?..
  
– В спецназ? – Генерал пожевал губами и вопросительно глянул на Обнорского: – Возражения есть?
Что такое спецназ, Андрей представлял себе весьма смутно. В то время это слово еще не было таким затасканным и истертым, как потом – в первой половине 90-х, когда разных спецназов развелось, как кур нерезаных. В середине 80-х более-менее известным (в узких кругах) был лишь спецназ Главного разведывательного управления Генерального штаба… Обнорский, правда, и о нем ничего не слышал, но слово, начинающееся с сокращения «спец», явно означало что-то крутое, особое, выделяющееся – поэтому Андрей не задумываясь ответил: