Журналист. Фронтовая любовь

Кровь бросилась Обнорскому в лицо, он стиснул зубы и по-бычьи наклонил голову:
– Я, товарищ майор, сюда не напрашивался!
Пахоменко усмехнулся и покрутил головой:
– Ишь ты какой горячий… А еще говорят: Питер – северный город, люди там все выдержанные и спокойные… Не обижайся – не в тебе дело. Я не сомневаюсь, что ты нормальный парень, и даже допускаю, что учился неплохо… Штука в том, что для адаптации тебе потребуется время. И ты в этом не виноват, как и все остальные, впрочем, тоже. Проблема в том, что у нас этого времени нет. А против тебя лично я ничего не имею. Пока. – Референт вздохнул и хлопнул Андрея по плечу: – Ладно, студент, бери барахло, и пошли на таможню. Повезло тебе, что меня встретил. Паспорт твой где?
  
Обнорский с облегчением отдал свой паспорт Пахоменко и подхватил багаж.
Местная таможня оказалась на удивление непридирчивой – после короткого диалога между референтом и таможенным офицером (Андрей снова не понял ни слова) в паспорте Обнорского появилась большая печать, а на багаж таможенник даже не взглянул.
Зал аденского аэропорта поражал своей невероятной загаженностью и теснотой. Прямо на закиданном окурками полу сидели и лежали дети, мужчины в юбках-футах  5 и закутанные в черные балахоны женщины. Пахоменко уверенно лавировал между тел, коробок и тюков, и Андрей едва поспевал за ним. Они вышли из здания аэропорта на небольшую площадь, в центре которой лениво журчал фонтан – тонкая струя воды била вверх из каменного глобуса.
– Вон, видишь, студент Андрюха, наша «тойота» стоит. – Референт показал на большой пикап желтовато-коричневого цвета. – Давай загружай назад свое барахло – и поехали… Водила подойдет сейчас, он, наверное, отошел «пепси» попить.
Обнорский закинул сумку и чемодан в «тойоту» и прислонился было к машине, чтобы передохнуть, но тут же отскочил от нее как ужаленный – поверхность автомобиля была горячей, как раскаленная сковорода.
Пахоменко засмеялся:
– Привыкай, студент. У нас здесь солнце знаешь какое? На капотах яйца жарить можно. Солнечная активность в восемь раз выше средней нормы по Союзу. Так что рекомендую без головного убора больше не ходить – мозги спекутся и волосы повыпадают. А вот и водила наш идет…
Через площадь к ним подходил коренастый мужик средних лет в темных очках и точно такой же форме песочного цвета, как и у референта. Еле заметным вопросительным движением он слегка вскинул подбородок, а Пахоменко также еле заметно отрицательно качнул головой. Подошедший нахмурился, но тут же улыбнулся Андрею:
– Не понял… Сергеич, к нам пополнение? Новенький?
– Новенький, – ответил референт. – Из Питера. Знакомьтесь: Андрей – Геннадий…
Андрей пожал протянутую руку, а потом все залезли в «тойоту», внутри которой было жарко, как в духовке. Обнорский был уже мокрым насквозь, а на форменных рубашках референта и водителя лишь под мышками еле заметны были темные следы пота.
– Ничего, – сказал Пахоменко, – сейчас поедем с ветерком – попрохладнее будет. Гена, давай в Мааскер  6.
«Тойота» рванула с места так, что Андрея отбросило назад. Горячий ветер, бивший в открытые окна, казалось, лишь обжигал, но Пахоменко с видимым удовольствием подставлял под него лицо, покрытое желто-красным загаром. Мелькающие мимо улицы Адена производили на Обнорского удручающее впечатление – казалось, профессия дворника неизвестна в этом городе: везде пыль, песок, мусор, какие-то давленые жестяные банки в невероятных количествах, обертки, рваные полиэтиленовые пакеты. Сами улицы были тесными, кривыми и мрачными, стены домов украшали какие-то темные потеки, через каждые двадцать – тридцать метров на глаза попадались невероятно тощие козы и овцы, жевавшие какую-то бумажную рвань. Зелени почти не было. Редкие прохожие, как показалось Обнорскому, были одеты в неопрятные лохмотья… Конечно, Андрей знал, что Аден – это не Запад. Но все-таки увиденное его глубоко шокировало. «Вот тебе и заграница, – вертя головой, думал Обнорский. – Неоновые рекламы, небоскребы, бары, пальмы, сияющие витрины магазинов… Херня собачья…» Андрей разозлился на себя за ту наивную картину сказочной заграницы, которую рисовал сам себе: с первого взгляда Аден производил впечатление большой качественной помойки.
– Ну как, нравится? – Водитель Гена оглянулся на Обнорского, увидел его вытянувшееся лицо и захохотал с каким-то завывом, хлопая ладонью правой руки себя по ноге. – Ничего, Андрюха, с непривычки это всегда по мозгам бьет, а неделька пройдет – перестанешь все это говно замечать. В бригаду тебя распишут куда-нибудь в Мукейрас или Бейхан  7 – оттуда будешь приезжать, тебе Аден Парижем покажется. Кстати, Сергеич, куда ты хлопца определять думаешь?
Референт неопределенно хмыкнул, отрываясь от своих каких-то не очень веселых мыслей:
– Мозга` напряжем – думать будем… Мест полно – одна бригада другой краше. Придумаем чего-нибудь, без работы не останется…
Машина вылетела на прямое просторное шоссе. Гена еще больше прибавил скорость, и через пять минут впереди слева показалась серая длинная бетонная стена с какими-то невысокими строениями за ней.
– Ну вот и приехали. Это Мааскер аль-Хубара Тарик  8. Жить будешь здесь. Тут и семейные живут, и холостяки, клуб есть, библиотека, кино крутят… Короче, жизнь бьет ключом…
«Тойота» легко съехала с шоссе прямо в ворота гарнизона. Собственно, назвать гарнизоном этот небольшой клочок земли, огороженный бетонной стенкой, можно было лишь условно. Четыре трехэтажных квартирных дома для семейных, два длинных двухэтажных строения барачного типа – одно каменное, другое деревянное, и небольшой открытый кинотеатр – вот и весь гарнизон. Да рядом с кинотеатром был еще навес для автомобилей. (Позже Обнорский узнал, что бараки, в которых жили офицеры-холостяки, остались еще со времен англичан, покинувших свою бывшую колонию в 1967 году, а трехэтажки и кинотеатр построили уже советские военные строители, которых все поколения живших в них «интернационалистов» проклинали как могли. По ходившей среди офицеров легенде, возглавлявший строительство полковник был награжден орденом Красной Звезды – не иначе как за героическую экономию стройматериалов, ушедших неизвестно куда: серые трехэтажки буквально разваливались на глазах.)
У ворот гарнизона прямо на земле сидел часовой – худой черный араб; он завтракал, черпая что-то рукой из большой алюминиевой миски. Рядом с ним на земле валялся автомат Калашникова, на въезжавшую в ворота машину бдительный страж даже не взглянул.
«Тойота» проехала вдоль каменного двухэтажного барака, обогнула его и остановилась.
Пахоменко потянулся и хрустнул суставами:
– Так, давай, Андрюха, выгружай вещи в дежурку, пусть они пока там полежат, а мы съездим в Аппарат, посмотрим, куда тебя распишут, а там и комендант вернется – получишь белье, койку и все прочее…
– Слышь, Сергеич, – сказал водитель Гена, вылезая из «тойоты», – сбегаю-ка я пока домой минут на десять.
– Давай, – кивнул референт, – только не больше десяти минут – надо в Аппарат поторапливаться, а то генерал там и так уже, наверное, на ноль всех умножает.
Пахоменко толкнул ногой дверь в дежурку и шагнул внутрь, следом за ним с чемоданом и сумкой протиснулся Андрей. Дежурка представляла собой маленькую темную комнатку, в которой с трудом помещались стол, две пружинные кровати с брошенными поверх сеток кусочками поролона, холодильник и шкафчик. В стене под окошком торчал кондиционер. На одной из кроватей валялся парень. Он был небрит, бос, мятая рубаха песочного цвета выехала из просторных линялых хэбэшных штанов, которые, видимо, после многократных стирок уже утратили свой первоначальный песочный колер. Увидев вошедшего референта, парень медленно сел на кровати и сунул ступни ног в стоявшие на полу «вьетнамки». От странного дежурного явно несло густым перегаром.