Навечно моя (ЛП)
— И как вам работается бок о бок? — спросила мама. — Каждый раз, когда я вас вижу, вы смеетесь. Хотя позавчера я проезжала мимо озера и видела, как вы оба несетесь к воде — выглядело не слишком дружелюбно, — она рассмеялась. — Нравится мне, как она тебя подзадоривает и не отступает.
— Кроме случаев, когда разговор по-настоящему серьезный. Стоит углубиться — она бежит. До сих пор, мама. Сколько лет прошло — все одно и то же.
Мама подняла бровь — скорее из-за того, что я ругнулся у нее на кухне.
— Значит, попробуй по-другому.
— То есть?
— Если она убегает каждый раз, когда ты лезешь вглубь, перестань это делать. Дай ей время прийти самой. Она пережила многое, Хоук. Я не могу представить, что значит потерять маму в таком возрасте. У горя нет срока годности. И утраты меняют нас по-разному. Бегство — это был ее способ прожить свое горе.
Я провел ладонью по лицу и застонал.
— Ага. И она наконец призналась, что Хейс сказал ей: у нас не было бы шансов, раз я подписывал контракт с НХЛ, а она уезжала в колледж. По сути, он заявил, что она станет для меня якорем. Какой же он все-таки мудак.
Мама усмехнулась.
— И ты правда этому удивляешься? Мне очень жаль, что он так с ней поступил — многое объясняет. Тогда она была страшно уязвима, и Эверли не из тех, кто потянет кого-то на дно. Я ее понимаю. Твоя звезда взлетала, Хоук, а она тонула в горе. Вот и схватилась за спасательный круг и мучилась в одиночку. Если честно, меня это не удивляет. Это она. А это — он. Я всегда повторяла: люди показывают, кто они есть. Надо всего лишь им поверить.
— Я знаю, кто такая Эверли. Всегда знал. Но она меня оттолкнула… и, не знаю, может, я так и не пережил этого до конца. Потому что рядом с ней снова — у меня… — я помотал головой, — черт знает что в голове творится. Прости за выражение.
Она рассмеялась.
— Никакие отговорки тут не помогут, сынок. И может, тебя колбасит, потому что за это стоит бороться. Тогда ты уважил ее решение и позволил ей уйти. Вот она и ушла. А сейчас, возможно, пора не дать ей сделать это снова.
— Как достучаться до человека, который не хочет впускать тебя? — сказал я, наколов вилкой салат и откусив слишком большой кусок.
— Не знаю. А как ты закидываешь шайбу в ворота, если тебя туда не пускают? — она лукаво улыбнулась, явно гордясь своей хоккейной метафорой.
— Дерешься до последнего. Но там хоть понятно, за что бьешься. А я не могу сражаться за то, чего она сама не хочет. И, если честно, я не понимаю, чего она хочет.
— Ты здесь уже несколько недель, и, по-моему, многое сдвинулось. Когда собирался работать с ней, сам не знал, насколько неловко будет. Годами не общались. А посмотри — как быстро вернулась ваша связь. Доверься этому. Не беги.
Я пожал плечами.
— Я не боюсь бороться за свое, если я в этой борьбе не один.
— Решений у тебя впереди много, сын. Начни с того, чем можешь управлять. Как насчет еще одного сезона? Время вешать коньки на гвоздь или хочешь продолжать?
— Честно? Возвращение сюда напомнило, почему я влюбился в хоккей. Каждый день на родном льду, каток с пацанами — черт, как же я это люблю. Парни из команды звонят и пишут, и мне ну совсем не хочется их подводить. Я люблю свою команду. Я капитан — для меня это важно. Но мое отвращение к Хейсу только растет. Предложений у меня полно, но если не Lions, то, кажется, я просто не смогу зашнуровать коньки ради другой команды.
Она улыбнулась, в глазах блеснули слезы.
— Ты всегда был верным, Хоук. Я горжусь тобой. Тебе не раз предлагали большие деньги — а ты не свернул с выбранного пути.
— Спасибо. Я просил тебя одернуть меня, если когда-нибудь сорвусь. Но сейчас это вообще не про деньги. Я заработал больше, чем могу потратить. Я в шикарной форме, а Эверли помогла мне вспомнить, как я люблю эту игру. Так что я склоняюсь к тому, чтобы прикусить язык и вернуться. Но говорить «да» пока не готов — Хейc сразу начнет торопить, а мне нужно время. Мне хорошо здесь, вдали от хаоса и ожиданий.
— Хани-Маунтин всегда будет домом, — пожала она плечами. — Не спеши ни с чем. А как насчет Дарриан? Полагаю, все?
— Она отличный друг. Мы обсуждали ее мероприятие — я бы поехал ради нее, потому что она мне небезразлична. Но для меня это дружба. Думаю, и для нее тоже. Она просто дорисовала у себя в голове романтику — вот и примчалась.
— Она знает, что ты хороший мужчина, а таких немного, — улыбнулась мама. — Но у вас двоих я никогда не видела связи сильнее дружбы.
— Ага. Как есть, — сказал я, и мама поняла, что тему я закрыл.
Мы еще час ели и смеялись: она рассказывала, как отец вчера умял все пирожные из меню пекарни Honey Bee's, а потом в семь вечера лег спать с больным животом.
Я обнял ее на прощание. Честно, обед с мамой — это все, что мне нужно, чтобы расставить мысли по местам. Я поехал домой переодеться на пробежку. Эверли сидела на моем крыльце и помахала мне. Я вышел из пикапа и направился к ней.
— Долго ты тут сидишь? — спросил я, распахивая дверь.
— Недолго. Просто не хотела тебя пропустить.
— Дай мне минуту, — бросил я. Нужно было переодеться. Слова вышли резче, чем я хотел. А может, я и правда хотел, чтобы они прозвучали именно так. Уже сам не понимал.
— Ладно, — тихо ответила она, но я едва услышал — уже был на полдороги по коридору.
Меня бесило, что меньше суток назад она лежала на моей кухонной стойке, выкрикивая мое имя, а теперь ей подавай «тренировку». Что ж, если она этого хочет — она это получит.
— Готова? — спросил я, выйдя к ней в беговых шортах и футболке. Она поднялась.
— Да. Бежим наши обычные пять миль?
— Ага, — кивнул я. Мы вышли к подъездной дорожке; она потянулась, я хрустнул шеей и приподнял бровь.
Пристегни ремни, детка. Хотела, чтобы я настроился на игру?.. Ну, поехали.
17 Эверли
Боже, я не чувствовала ног. Он никогда так не бежал и я даже не подозревала, что у Хоука есть еще одна передача. Вот и думай после этого, что смогу тягаться со звездой НХЛ. К шестому с лишним километру меня, кажется, стошнило прямо в горле. Я глянула на часы: мы бежали в темпе быстрее 3 минут 45 секунд на километр — для нас это не норма. Обычно мы бежим секунд на двадцать — тридцать медленнее, а на последних восьмистах метрах устраиваем финишный спринт.
Сегодня все было иначе.
Ему явно хотелось что-то доказать. А я, по его словам, была просто напарницей по тренировкам — когда не пыталась «копаться у него в голове».
Мы свернули за угол, оставалось примерно восемьсот метров, и он сорвался с места. Заметьте: с утра он уже отработал на тренировке — Уэс сказал, что у Хоука было не то настроение. Я сделала вид, что меня это не задело, хотя знала, из-за кого он такой.
Я работала руками изо всех сил, но он уже улетел. Может, в этом тоже был символизм. Он считает, что я все время бегу — от него и ото всех, — а теперь вот он сам отрывается и уходит вперед. Я вышла на финишный прямой. Тело налилось свинцом, ноги перестали слушаться. Я остановилась под деревом, хватая воздух ртом, а потом окончательно опозорилась — меня вырвало у него на глазах. Он не стал меня утешать, не коснулся — просто протянул бутылку воды.
— Держи. Попей.
Я вытерла рот и сделала длинный глоток.
— Спасибо.
— Не за что, — ответил он без всякого тепла.
Мы постояли молча, пока у меня выравнивалось дыхание.
— Отличная пробежка, — выдавила я.
— Ага. Скажешь тренеру, что у меня все прекрасно, ладно?
— Хоук. Да брось. Я бегаю с тобой не ради отчетов, и ты это знаешь.
— Да. Ты тут, чтобы чинить мне голову, хотя у тебя своя на месте не держится, — он приподнял бровь.
— Тебе легче, когда ты меня припечатываешь? Ну давай, отрывайся, Хоук! Я — бардак. Это ты хотел услышать? — прошипела я.
— Не особенно. Я просто говорю, как вижу. Утром ты швырнула в меня бомбу, а теперь тебе не нравится, что у меня есть реакция? Я должен с тобой беседовать о своей любви к хоккею? Чушь это, но я же забыл… ты у нас королева чуши, — он пошел к озеру, а я за ним, пыхтя.