На золотом крыльце 5 (СИ)

Кантемирова потянулась через меня, нажала на какие-то кнопочки, валики заработали и внутри моего сидения. Блин, это было и вправду классно! Я откинул голову и шумно выдохнул, чувствуя, как постепенно превращаюсь в желе.
— Аллес гут, йа? — обернулся и радостно оскалился бородатый Ганс Цубербюллер. — Это мы сами сделали, своими лапками! Мы с Фрицем! Юные фройляйн такое любят, йа-йа! Они потом очень добрые к таким работягам, как мы.
  
Эля подозрительно на него уставилась, но потом лениво отмахнулась и продолжила наслаждаться механическим массажем. А я по-новому взглянул на двух братьев-бизнесменов. С гномами всегда так — непонятно, сколько им лет. Вообще-то Фриц и Ганс, похоже, едва-едва вступили в возраст кхазадской зрелости, по человеческим меркам им было бы лет тридцать. А по фактическим, гномским — может быть, сорок? Они вообще чуть медленнее взрослеют, кхазады. Молодые мужики, в общем. Так почему бы фигуристых фройляйн на тачке и не покатать?
— Это… — сказал второй брат — Фриц, который сидел за рулем. — Мин херц, я так понимаю, что Гутцайт будет тебе что-то предлагать. Мы хотим, чтобы ты знал: на кхазадов Ингерманландии ты можешь рассчитывать. Не только на Гутцайта.
Я вздохнул и выключил массажер. «Мин херц» — это они у Людвига Ароновича подхватили. Меня теперь все знакомые гномы так зовут.
— Значит, могу рассчитывать? — переспросил я. — И почему ты решил мне об этом заявить прямо сейчас?
— О! — глаза кхазада в зеркале заднего вида прищурились. — У меня есть наитие, что ты вырастешь в великого человека. Станешь личностью не меньшей величины, чем Сигурд Эрикович — среди кхазадов. Кажется, даже большей. Может быть, назначат тебя лет через десять замминистром или даже — министром… Ш-ш-ш-шайзе, то есть — думным дьяком! Или мэром Ингрии. Ш-ш-шайзе…
— Я понял, — я пристукнул кулаком по переднему сидению. — Аронович напел?
— Ты — талантливый, предприимчивый, перспективный волшебник. Все знают, как ты орудовал в Ингрии во время Инцидента. И Титов — не твоя настоящая фамилия, всякий, кто поглядит в твои глаза, это поймет… Как я раньше не видел, а? Дас ист фантастиш…
Вот это я от него и хотел услышать. Отвод глаз начал слетать всерьез, и мне следовало озаботиться его обновлением — пусть и не таким мощным, как получилось у Кощея. Снова нужно было учиться.
За окном замелькали уютные дома и засыпанные снегом скверы Саарской Мызы. Впереди виднелась громада Публичного дома культуры. Фриц Цубербюллер аккуратно припарковал машину у входа, я покинул салон первым, обежал «Илону» с тыла и открыл дверцу Эле.
Когда Эльвира уже поставила ножку в отороченном мехом сапожке на заснеженный тротуар, над нашей головой с гулом турбин прошествовало звено дирижаблей, сверкающих металлическими бортами и искрящееся самоцветами.
— О! — сказал Ганс. — Демидовы полетели Нарышкиным мозги вправлять.
На крыльцо вышел Сигурд Эрикович Гутцайт, задумчиво провожая взглядом дирижабли.
— Надо с Витебском связаться, по поводу льна договориться. Чувствую, подскочит в цене, — сказал он. — Нарышкиным — конец. Аллес вирд бренне, аллес вирд зешторт. Нечего было яблочникам продаваться. Жалко льнозавода, правда, лен — правильный материал…
Мы с Кантемировой переглянулись: вот и подтверждение догадкам Эльки! Гутцайт просто так про «яблочников» говорить бы не стал, не такой он мужик.
— Ну, пойдемте, пойдемте! — сделал гостеприимный жест «не такой мужик». — У нас тут уже и борщ поспел: из старого петуха с гречкой!
Эльвира умоляюще глянула на меня:
— Ты обещал долму! Я не хочу есть борщ с гречкой! Это какое-то извращение…
— Нет-нет-нет, фройляйн, у них тут потрясающие борщи! — принялись уверять Эльку Цубербюллеры. — Вчера у них был с медвежатиной и можжевельником, мы чуть бороды не сожрали! А извращение — это с вяленым инжиром, но тоже — вкусно, йа!
Из окна вдруг выглянула физиономия Людвига Ароновича. Он скорчил рожу, а потом стал манить нас к себе: это сломило волю девушки к сопротивлению, потому как Лейхенберга она любила искренне. И он ее — тоже, даже звал ее внучкой. А раньше пенял мне, что я, мол, зря с Ермоловой связался! А как узнал Эльку поближе — так в любой спорной ситуации не сторону «мин херца» выбирал, а за «внучу» впрягался и конфетками ее подкармливал. Вот и доверяй после этого старым друзьям… Переобулся в воздухе!
* * *
Стоило признать: борщ из старого петуха вышел офигенный. И пампушки с чесноком — просто объедение, и сметана — густейшая… Я подозревал, что это — особая гутцайтошная магия, превращать любой обед в обжираловку! Даже Элька сёрбала и вздыхала мечтательно. Раньше я за ней такого никогда не замечал.
— Михаил, можно вас на несколько минут? — привстал Сигурд Эрикович, и я тут же засобирался.
Он ко мне — со всем уважением, так что не вижу причин, почему я мог ему отказать. Я кивнул Эльке, и мы с кхазадом вышли из обеденного зала к лестнице, ведущей на второй этаж. Даже это чисто утилитарное пространство здесь было обставлено эклектично, но со вкусом: какие-то африканские маски, фигурки, мозаики, зеркала в золотых оправах — глаза разбегались от обилия любопытных и эстетичных деталей.
— Мин херц, — сказал Гутцайт. — Есть одна личная просьба. Понимаете, в последнее время у меня не жизнь, а светопреставление, множество мелких дел сыплются на меня, как из рога изобилия, и моя голова сильно болит. У меня мигрень, вот что. Как говорит мой доктор — на нервной почве… Таблеток я пить не хочу, к магам-целителям и тем более — к менталистам обращаться не могу. Пускать абы-кого в свою голову в моем положении — смерти подобно. Но вечерами болит страшно, вот я и подумал…
— Вы НАСТОЛЬКО мне доверяете? — поразился я.
— О… — Гутцайт поскреб лысину пальцами, которые были унизаны перстнями. — Да. Пожалуй — да. Вы ведь не станете болтать направо и налево… Да и куда не надо не полезете. Отзывы о ваших процедурах — самые положительные!
— Я согласен. Не сомневайтесь — буду исключительно деликатен. Поднимемся наверх? Мне нужно, чтобы вы были совершенно расслаблены.
Мы поднялись наверх, оказавшись среди в обширного пространства, которое Аронович в свое время обозвал «коровкингом». Люксовый такой коворкинг. Лепнина, зеленый бархат, иконы, картины, полки с книгами и произведениями искусства… Сигурд Эрикович подошел к большому секретеру, на котором стоял патефон, чем-то щелкнул, наложил пластинку, приладил иголку — торжественные аккорды загремели во всю мощь, Гутцайт уселся в одно из бархатных кресел и сказал:
— Приступайте.
Я встал за спинкой кресла, положил пальцы ему на виски и прикрыл глаза. Дверь была здесь: добротная, металлическая, с медной кованой ручкой. Я потянул за нее — и подался вперед, шагая внутрь сознания великого кхазада.
И тут же рассмеялся: Чертоги Разума Гутцайта представляли собой ни что иное, как Публичный дом культуры! Вот это да! Он в реальности создал себе точную копию своего внутреннего мира, или напротив — так свыкся со своей штаб-квартирой, что и память его визуализировалась таким занятным образом.
Действительно, тут, в этом самом ментальном коворкинге, царил завал: в отличие от материального прообраза, книги тут были навалены стопками на диванах, секретере, этажерках и на полу, бумаги заполнили собой все оставшиеся свободными поверхности, стулья валялись в беспорядке, на полу можно было увидеть мусор: обрывки, клочки, ошметки… Похоже, этот замечательный старик страшно задолбался!
Имелись здесь и откровенно пугающие моменты: например, целая полка с черными кожаными обложками фолиантов, под толстым бронированным стеклом, закрытом на два больших навесных замка. Или — явно оружейные сейфы, целых три, разных размеров, спрятанные в углу за роялем. Ничего подобного в Публичном доме культуры я не замечал, но — кто знает, что таят его чердак и подвалы? В любом случае — это меня не касалось. Лезть в эти закоулки разума и памяти старого кхазада — значило показать себя настоящей скотиной, и делать этого бы я никогда не стал.