На золотом крыльце 5 (СИ)

Три кита, на которых держалась психика Шефа — Орда, патриотизм и Франсуаза, в каком угодно порядке — сияли в эфире золотом ярко и самозабвенно, не оставляя никакого сомнения в их важности и приоритетности!
По итогу мы всё поровняли, рассортировали по ранжиру, всякую бумажную суету и переживания убрали в самые дальние углы, главные и определяющие темы — поставили на видные места. Раскопали из-под бумажных завалов приличный письменный стол, нашли кожаное кресло, повесили ордынское знамя и хоругвь на стену. Деталь женского гардероба Иван Иванович спрятал в ящик стола, а из самого ящика достал фотографию — селфи, где он и Франсуаза позируют в обнимку на фоне какой-то фотозоны с овощами и фруктами, оба — очень красивые и счастливые.
  
А еще мы проветрили, смели сор, сделали влажную уборку и остались вполне довольны результатом.
Наверное, всем, кто ходил снаружи по вагону, казалось, что парень и мужчина просто спят в креслах в довольно странных позах. Но мы не спали, мы тяжело работали. И, вынырнув, жутко захотели даже не есть — жрать! И потому отправились в местный поездной буфет, который по-современному назывался мобильным баром.
— Душа моя, — сказал Рикович миловидной женщине за стойкой. — Дай нам, пожалуйста, очень много мяса и очень сладкий чай. Положи мне в стакан, солнце, пять ложек сахару!
И высыпал на стол горсть денег крупного номинала. Почему он решил рассчитаться звонкой монетой — не знаю, может, чтобы не светить банковский счет в поезде? Тем не менее, на проводницу-бармена это произвело неизгладимое впечатление, и она тут же сделала книксен и принялась воплощать в жизнь сказочный принцип «все что есть в печи, все на стол мечи». Вот она и стала метать, при этом приговаривая в тон Шефу:
— А вот отбивные говяжьи, соколики мои! Помидоры фаршированные диво, как хороши! Канапе с карбонадом и моцареллой тоже очень рекомендую, мои дорогие…
И чай подала такой, как надо: крепчайший, с лимоном, Риковичу — сладкий, мне — без сахара. От души посидели, в общем, последний час пути до Александровской Слободы у нас прошел просто отлично. В основном помалкивали, ели и в окно смотрели, на белые просторы нашей Необъятной. Шеф — весь в своих мыслях, иногда без причины улыбался, хлопал себя по ляжкам и приговаривал радостно:
— Ну, ты подумай!
Или:
— Нет, а насколько проще-то, м?
А то и вовсе:
— Ты волшебник, Стажер!
И несколько более серьезным и задумчивым тоном:
— Это ведь пугающие и манящие перспективы, а? Страшный ты человек, Стажер!
Я-то понимал, что у нашего брата-менталиста такое — обычное дело. Внутренний монолог и даже диалог с самим собой — это не обязательно шизофрения, это еще и признак интеллектуально развитой личности, вообще-то. Главное вожжи не отпускать!
* * *
Когда в Александровской Слободе следом за нами вышла чуть ли не половина поезда, и оказалось, что добрая дюжина пассажиров из этой половины представлена усатыми рожами опричников во главе с Голицыным, я даже и не удивился. Привыкаю потихоньку к их ненавязчивому вниманию.
Я решил не отказывать себе в удовольствии подойти к бравому поручику и поздороваться за руку и с ним, и с Оболенским, и с другими бойцами с форпоста Бельдягино. Все-таки — не чужие люди!
— Я так понимаю, что с Лягушкой уже спелись, поручик? И держать опричников в форпостах больше не нужно? — спросил я.
— Так точно, у нас там теперь сплошная лепота и благорастворение воздухов! — оскалился офицер. — Тишь да гладь, да Божья благодать. Егерская служба теперь за Черной Угрой присматривает. А мы — за тобой, юнкер. На постоя-а-а-анной основе. Можно сказать — отпуск. Катайся следом, кофе пей да бди! Это не болотную жижу месить двадцать четыре на семь! Хотя, конечно, по раскачкам и инцидентам мы уже даже скучаем. Драйв, понимаешь? Адреналин!
— Ага, — кивнул я.
— Вот тебе и ага! — крутанул ус поручик. — Мы только и делаем, что за тобой подчищаем, скука смертная! В общем, давай, юнкер, не жадничай: как будет мордобой намечаться, ты уж нас тоже в дело пусти. Думали, с зоотериками схлестнемся, ан нет — ты свой «Сидеть!» так выдал, что у нас аккумуляторы в броневиках сели! А-ха-ха! Шучу, шучу, но коленки подогнулись, да-а-а…
Рикович подошел к нам, стряхивая с пальто налипшие снежинки:
— Будет вам драйв и адреналин, — пригрозил он. — Затошнит! У нас фильтрационные мероприятия, придется журналистов аккредитовывать для освещения заседания Народного Собора под председательством триумвиров. И обслуживающему персоналу допуски давать. Узнаю сейчас, куда нас Постельный приказ определит, и какое дерьмо мы будем разгребать…
— И что, бывает прям плохо? — поинтересовался Константин Голицын.
И. о. главы Сыскного приказа ему начальником не был — разное подчинение, и задачи разные. Рикович меня учил, опричники — страховали. Но, с другой стороны — Иван Иванович в неформальной табели о рангах из-за своей должности мог считаться кем-то вроде генерала армии земских войск, то есть — явно старше по званию, чем поручик, пусть и опричный. Потому в их отношении сквозила некая двойственность, что не мешало при этом нормально общаться для решения деловых вопросов.
— О, да, — вздохнул Шеф. — И жук, и жаба на эту аккредитацию приходят, и ни разу еще не было, чтобы все прошло без эксцессов. Так что стволы и военная магия лишними не будут. Вы ведь тоже официально на усиление Слободского гарнизона прибыли?
— Есте-э-сственно, — Голицын сделал неопределенный жест рукой.
Повернувшись ко мне, Иван Иванович изобразил ироничное выражение лица и проговорил:
— Пойдем, зарегистрируемся, Стажер… Сейчас тут тесно станет от Рюриковичей, для таких мероприятий обычно дергают даже тех, кто не на службе, но вполне лоялен. Разберут все приличные места для проживания и работы. Они ж это… Великие Князья! А мы ведь с тобой, если подходить с точки зрения формального местничества, просто два хрена с куста: один — ублюдок-Рикович, второй — безродный Титов! Гляди, как сейчас на нас каждый рыжий-разноглазый сквозь зубы смотреть станет и разговаривать сверху вниз!
Переглянувшись, мы заржали как два стоялых коня, и пофиг, что между нами — лет двадцать разницы. Смешно же! Шеф протянул мне жетон сыскного приказа — и ободряюще кивнул:
— Давай, цепляй на пальто. Мы сами на этих родовитых цыкать станем!
Жетоны были красивые: у Риковича бляха отливала золотом, у меня — серебром. Эмблема Сыскного приказа: щит, меч и восьмиконечный крест, и лента с названием ведомства дополнялась в моем случае надписью «СТАЖЕР», а в случае Риковича — его именем и фамилией. Обычной пометки с буквами «З. Я» — земской ярыжка, или, например, «С. Я.» — если сыскарь работал в сервитуте — нам не полагалось, поскольку проходили мы как следователи по особым поручениям и находились в подчинении непосредственно главы Сыскного приказа, то есть — по сути, сами у себя. Очень удобно!
Я зацепил значок за карман и решил носить его с гордостью. А фигли там?
«Наша служба и опасна, и трудна!» — вырвалось откуда-то из подсознания, и я отмахнулся от этой мысли. Опять — Королев, зараза!
Вокзал располагался вне кольца крепостных стен, окружавших Александровскую Слободу — довольно скромный, двухэтажный, в том самом «кремлевском» стиле, с кокошниками и маковками, и никто нас отдельно не встречал: как я понял, не хотели создавать ажиотажа. Рикович был фигурой хоть и знаковой, но не очень публичной, никак не вписываясь в представления широкой публики о главе одного из самых могущественных ведомств Государства Российского. Я вроде как осенью побыл некоторое время локальной знаменитостью, после ингрийских мостов и бодания с Медным Всадником. Но, как и всякая сетевая сенсация — это быстро забылось везде, кроме Ингрии.
  
Опричники за нашими спинами тоже никакими выдающимися внешними качествами для Государевой Резиденции не обладали: служивые воины и маги в опричной зимней форме, с большими сумками — таких сюда в эти дни съезжались сотни, если не тысячи, поэтому мы спокойно обошли вокзал и по заснеженной аллее, с обеих сторон которой шевелили мохнатыми ветвями голубые ели, двинули к воротам крепости.