Утомленное солнце. Триумф Брестской крепости
Через двадцать минут.
Там же
— Ну ладно, снарядов я тебе бы немного дал… — сказал с сожалением Бузов. — У нас калибр подходящий, и системы близкие, «дивизионки»… Говоришь, САМ тебе звание присваивал? А чего ты тогда не сержант ГБ? У нас тоже бронечасти есть! Ну ладно… Водитель у тебя уже есть… а ты не врешь, что ты водитель, а, беглый?
— Не беглый я… вагон-зак немцы подожгли, охрана дверь отчинила, приказала прыгать… я и прыгнул. И я не вру!
— Но ведь все равно, старлей, у тебя ничего не получится… Топлива нет, масла нет… аккумуляторов тоже нет…
И тут очень уместно влезла в чужой разговор блондинка-дежурная:
— Та хлопци, у нас же ж в Березе «Сельхозтехника» мае, там усе е…
— Солнышко, милая, родная, я для тебя все на свете сделаю… — схватив молодку за рукав, жарко зашептал ей в ушко Эспадо. И нежно, но решительно спросил: — ГДЕ?!!
— Та-а… ничого нэ треба… — проворковала дежурная, краснея от удовольствия. — Я так… для Червоний Армии…
24 июня 1941 года. 03 часа 18 минут.
Каменец. Здание бывшей гимназии
Тихо… темно… глухо…
Только далеко на юге зарево над пылающим Брестом. В этот час вновь не выпала ночная роса. Два красных огонька… курят сигары, ароматные, еще довоенные, голландские.
— Господин командующий…
— Да, мой друг?
— Можно задать вам… нескромный вопрос?
— Если вы про ЭТО, то я давно уже нет…
— Ха, ха… очень остроумно! Нет, вопрос касается всех нас…
— Задавайте. Если я не захочу отвечать, то и ответа от меня не ждите…
— Господин командующий, есть на свете что-то, чего вы боитесь?
— Ну конечно, мой друг… я боюсь смерти, и даже не самой смерти как таковой… я боюсь смерти смешной и постыдной, как у Быстроходного Гейнца… боюсь за своего сына, он у меня сейчас в Кригсмарине служит, на У-боте… [108] боюсь за нашу Германию…
— А в этой кампании чего вы боитесь?
— А в этой кампании, мой дорогой, я смертельно боюсь, что умный Иван начнет отступать… И тогда наш фронт начнет стремительно расширяться — воронкою на север, юг, восток… У нас же просто не хватит сил, чтобы гоняться за русскими по их Die unermessliche Steppe… Я искренне надеюсь, что большевики решат из каких-либо своих соображений — политических, престижных, ну я не знаю! — защищать этот паршивый городишко Брест-Литовск, и будут подвозить сюда резервы, дивизия за дивизией… а мы их будем здесь перемалывать, дивизия за дивизией… Как под Верденом, помните? Пока не перемелем их все… в тонкую кровавую муку…
— И тогда мы рванем на Восток?
— Друг мой, вы же опытный генштабист Цоссенской школы, неужели вы не понимаете, что и после окончательного разгрома русских скорость нашего продвижения на Восток будет лимитироваться скоростью перешивки железной дороги на нашу колею? А как иначе прикажете наши войска снабжать? Не этим же автозоопарком от парижских «ситроенов», которые развозили по бистро молодое шабли до голландских «устричных цистерн»? Вот возьмите, ради интереса, «физелер-шторьх», и пролетите над дорогой до переправы через Буг… Я лично насчитал там полсотни брошенных грузовиков, и считать бросил… Что вы говорите, снабжаться по воздуху? Воздуха не хватит. Шутка.
— Но герр командующий… Так мы НИКОГДА не выйдем до сезона осенних дождей на линию «А-А»…
— Вопрос: Ну, хорошо, вышли мы на линию «А-А». И что же будет дальше? Сказать вам по секрету? Только вы никому уж не говорите… ладно? А дальше будет линия «В-В», а еще дальше будет линия «С-С»… Россия — это же не страна. Россия — это целый материк… И дело не в том, что я мало похож на Писарро… Сталин — он явно не Монтесума, вот в чем наша беда-то. Нет, нам следует именно здесь хорошенько пустить кровь русским, потом занять к зиме удобные позиции, к примеру, на Березине или на Днепре, и начать с большевиками торг для заключения почетного мира…
— Но наш Фюрер…
— A, Der Gefreiter! Думаю, что ему придется научиться слушать умных людей… Или он… — с сожалением в голосе, — сколько верных сынов Фатерлянда уже пало в смертельной схватке с большевизмом! И сколько еще верных сынов Отечества ОБЯЗАТЕЛЬНО падет… я достаточно ясно выражаюсь? Вы меня хорошо поняли?
— Да, мой генерал. Я вас хорошо понял. Я с вами, прошу вас на меня смело рассчитывать… в любом деле.
— Ну, тогда мы с вами последуем рецепту великого Мольтке: «Отдай приказ и иди спать!».
И окурок сигары летит в ночную тьму…
24 июня 1941 года. Несколько позже.
Станция Береза-Картусская Белорусской железной дороги
Начальник станции, сдвинув на затылок форменную железнодорожную фуражку, торопливо подсовывал Эспадо какие-то бумажки:
— Товарищ командир, вот здесь, здесь и еще здесь, три экземпляра, один вам… претензий к внешнему виду и комплектности изделия нет? А как же? «Социализм — это учет и контроль», «Доверился — погиб», «Без бумажки — ты…», ой, извините, это я совсем не про то… Спасибо за понимание, счастливого вам пути, прошу вас немедленно освободить территорию станции, мне грузы принимать надо, а вы своим монстром всю рампу мне загородили, давайте, давайте, не задерживайте, а мне наплевать, как вы это уберете, теперь это ВАША головная боль!
Пыхтение «овечки», лязг буферов… тонко-жалобный свисток…
Наконец-то прибыл «этап», как образно выразился механик-водитель, вольнонаемный доброволец Солдатенко (военный билет у которого отсутствует). Пополнение прибыло из воинов-запасников, для встречи которых в общем-то и приехал на станцию старший лейтенант Эспадо. С одной стороны, выглядят они довольно смешно — форма сидит на них мешковато, и наличествуют у них изрядные пузики, толстые очки и солидные плеши, но с другой стороны…
— Слышь, старшой? Эта бандура твоя? Ну и ладушки. Считай, что я у тебя в экипаже… Сомов я, Иван Иваныч… артслесарь седьмого разряда опытного производства Завода имени Сталина, город Горький… Почему это я у тебя в экипаже? Так на пушку посмотри. Как это ну и что? Это же моя пушка. Я ведь эту пушку, Ф-32, своими руками собирал, и на полигоне отстреливал… любую неисправность просто голыми руками без всякого ЗиПа на коленке вылечу… Почему я не в артиллерии? Вопрос, конечно, интересный… Я ведь еще и сам на «броне»… меня военком призывать отказался… что-что, залез я в эшелон… Оказался поезд «литеркой», за полдня я уже в Москве… А оттуда рванул на Белорусский, а оттуда в Минск… А оттуда уже к тебе… что я мчусь как нашпаренный? А потому что первая проверка документов — и мне трибунал. Дезертир я потому что! С военного производства в военное время убежал… Почему я на войну убежал? Слушай, парень, ты женатый? Нет? Тогда тебе, счастливцу — ни за что не понять…
24 июня 1941 года. 03 часа 48 минут.
Буховичи. Штаб 4-й армии
Ночь на 24 июня выдалась такая же тихая и теплая, какими были и две предшествовавшие ей. Было очень сухо…
С наступлением темноты стрельба прекратилась. Лишь изредка кое-где даст короткую очередь пулемет, да далеко на горизонте взовьется ввысь над передним краем ракета, не иначе как немецкая, и снова водворяется странная тишина. Как будто и нет войны!
На командном пункте обосновались и командующий, и вновь назначенный член Военного совета, и почти все основные работники штаба армии. На столе две стеариновые свечи и аппарат Бодо. Телеграфная связь со штабом фронта очень неустойчива, и на аппарате работает лично начальник связи армии полковник А. Н. Литвиненко. Попытки связаться с фронтом по радио «из-за дальности расстояния», как пояснил связист, не удаются. Ой, лукавит связист… старенькая 11-АК-М1 свободно до Минска «доставала». Другое дело, что на технике надо было еще УМЕТЬ работать…
Командарма вызывает Павлов и уточняет задачу армии на завтра:
«Упорно обороняясь, утром 24 июня совместным ударом в направлении Каменец — 121-й стрелковой дивизией и 14-м механизированным корпусом — выбить противника и закрыть ему путь на Барановичи. Армейский контрудар будет поддержан фронтовой авиацией. Боеприпасами пополнитесь на окружном артиллерийском складе в Кобрине. Из Барановичей в Слоним перешла 155-я стрелковая дивизия, которая остается в моем резерве».