Дом ярости

— Тогда входи, Матео, — сказала она шепотом. — Но потом ты уйдешь.
6
В столовой дела шли далеко не так весело, как в саду. Дела эти были неутешительны. Сестрички Барни полагали, что причиной тому — похоронное лицо Альмы Сантакрус, которая и не слушала, и не участвовала в беседе, и никому не давала смеяться. Публики поубавилось, сестрицы Барни загрустили, спасти этот праздник могло теперь только чудо — возвращение Начо Кайседо.
  
Дядюшка Баррунто на пару с дядюшкой Лусиано искали, во что бы им ввязаться, лишь бы убить время. За столом со слоновьими ногами они обладали равным весом и равно претендовали на власть: один был братом Альмы, а второй — братом магистрата. Оба присутствовали на свадьбе Начо и Альмы, на крещении их дочек, оба были в курсе всех подробностей их семейной жизни. С самого начала они с трудом выносили друг друга, однако этого неудовольствия никогда не признавали. Разногласия по поводу землетрясений в Боготе только усилили их досаду. Лусиано являлся торговцем детскими игрушками, королем игрушек, их изобретателем, а Баррунто — портным на службе у высшего сословия Боготы, владельцем эксклюзивного шляпного магазина под названием «Джентльмен из Санта-Фе». Оба были завзятыми читателями «Ридерс дайджеста», журнала «Лайф», газет «Тьемпо» и «Эспектадор», ряда школьных энциклопедий, бесчисленных «плачей и страданий героя, который пахал море и сеял ветер», зубров истории Ватикана, истории Второй мировой войны, истории мировых столиц, истории истории, истории предыстории и любой другой истории, которая еще только собиралась выйти в свет.
На этот раз первый ход сделал не кто иной, как Баррунто Сантакрус.
И сделал он это, зайдя со стороны игрушек и соответствующего магазина — фортификации Лусиано Кайседо и источника его финансового благополучия.
— Лусиано, — заговорил Баррунто, шевеля влажными от водки губами, — а та лошадка, которую вы доставали за обедом из кармана, та самая, что ржала, никак это дидактическая игрушка?
— Да. С ней ребенок узнает, что лошадка ржет.
— Но она ничему не учит: любой ребенок и так знает, что лошади ржут. Бесполезная игрушка.
— Вы не находите ничего красивого в лошадке, которая умеет ржать?
— Я нахожу это чуточку глупым.
— Чуточку глуп тот, кто так это видит.
— То есть это вы меня называете чуточку глупым?
— Совсем чуточку.
— Смейтесь-смейтесь.
— А вы назвали меня лгуном.
— Кому брошена перчатка…
— Вот и я о том же, — отрезал Лусиано и с неудовольствием отметил, что из столовой выходят его супруга Лус и их дочери Соль и Луна, и к тому же они не одни: с ними Сельмира, супруга его противника.
Лица обоих мужчин потемнели.
Баррунто вновь взялся за свое, чокнувшись с оппонентом; они пили водку. Гости, насторожившись, искали глазами председательствующую за столом Альму Сантакрус, но та, казалось, ничего не замечала: она витала в облаках.
— Для любого человека очень и очень непросто, — изрек Баррунто, поднимая вверх указательный палец, — признать, что он дал маху. Однако совершенно необходимо признать заблуждение, ошибку, промах, прокол, отклонение, глупость, варварство, когда сам этот факт затрагивает жизнь и честь всей страны. Мы не готовы честно констатировать, что сплоховали, что, говоря на чистейшем колумбийском, все просрали, — вот главная болезнь этой страны.
— Ярчайшим представителем которой вы, сеньор, как раз и являетесь, — подытожил Лусиано.
Дядюшка Баррунто проигнорировал этот выпад, растянув губы в улыбке:
— Я сейчас же продемонстрирую вам, кто является ярчайшим представителем этой национальной болезни, задав вам единственный вопрос: в какой партии вы состоите?
У Лусиано вытянулось лицо:
— Я — консерватор, так же как мой брат Начо, как мои родители и деды. И как добрая часть моих клиентов. А вы — либерал, насколько нам известно. Мы с вами многократно имели возможность обсудить обе партии с первого же дня нашего знакомства. А сегодня впору нам поговорить об огородных овощах, вам так не кажется?
Все лица расплылись в улыбке.
— Ну да, и в самом деле, таких разговоров было не перечесть, — признал Баррунто. — Но вы, чтобы сохранить лицо, только позабыли прибавить, что именно ваша партия и символизирует тех, кто в этой стране никогда не желал признавать, что они всё просрали.
Баррунто поднял свою рюмку. Лусиано повторил его жест. Публика сделала то же самое, искренне пораженная звоном скрещенных мечей. Некоторые улыбались с укоризной, надеясь таки несколько понизить градус.
— А теперь поговорим о садах-огородах, — развернулся Баррунто во всю мощь. — Полагаю, что вы, оставив в стороне изобретение игрушек, ни разу в жизни не посеяли ни цветочка и уж тем более не посадили ни одного дерева.
— Не посеял, это я признаю, вот только не могу понять, почему цветок, по-вашему, ценится меньше, чем дерево. И книгу я тоже не написал. И родил всего лишь одну дочь. А вы, сеньор, я полагаю, уж точно написали книгу, и посадили дерево, и родили сына — ведь вы к этому клоните, не так ли?
— Книгу я написал, верно подмечено. В ней больше четырехсот страниц, а называется она так: «Почему в Колумбии никто не говорит правду».
— Вот это да! — воскликнул дядюшка Лусиано с нескрываемым удивлением. — И что мы можем об этой книге сказать? Мы пока что с ней не ознакомились. А какие такие деревья вы посадили?
— Немалое число гуаяканов у себя в поместье. И сын у меня есть, Риго; он тоже станет либералом, пойдет, так сказать, по стопам отца.
— Что ж, тогда вы полностью себя реализовали, сеньор. В соответствии с известной восточной мудростью, вы — настоящий мужчина. Посадили дерево, родили сына и написали ту книгу, которая нам пока что неизвестна. Теперь можно и умереть.
Слова производителя игрушек были встречены взрывом хохота со стороны тех, кто внимал этому спору. Баррунто Сантакрус возвел глаза горе, словно моля небеса о терпении, и, не чокаясь, опрокинул в себя рюмку. И тут, ко всеобщему удивлению, заговорила сеньора Альма. Однако ее резкий, даже свистящий голос всех скорее напугал, чем утешил:
— Если вы не прекратите сию же секунду эту херню, я возьму стул и с его помощью собственноручно вытолкаю вас обоих из моего дома. И не посмотрю на то, что один мне брат, а другой деверь; вот только позову сюда Батато и Лисерио, и те вцепятся вам в задницы, как цепные псы, пара вы придурков.
— Альма, — сказал на это Баррунто, которому сестра уже успела рассказать о побеге Италии. — Альмита. Полно. — И принялся шепотом ее урезонивать: — Хватит. Не стоит. Ну да, мы знаем, что ты встревожена отсутствием Начо. Не терзайся. Просто родители этого парня… Опорто… пригласили его на пару глотков, и они там все тихо-мирно сидят и беседуют. Так и есть: магистрат улаживает проблему твоей дочери.
— А почему тогда он мне не позвонит? — вопросила в пустоту истерзанная тревогой сеньора Альма. — Начо бы мне обязательно позвонил. Начо непременно бы меня успокоил. Сидите здесь, забавляйтесь своей политикой, а я пойду в кухню, перекинусь словечком с Хуаной. У меня к ней вопрос. Всего один.
И сеньора Альма встала из-за стола. Само воплощение бури в облике женщины. Ни одна из дам за ней не последовала. Ни у кого не возникло желания ее сопровождать.
7
Всех этих разговоров дядюшка Хесус уже не услышал.
Прошло несколько часов с тех пор, как сеньора Альма приказала Хуане разыскать — пусть сама придумает где и как, но чтобы нашла — куриные сердца и потушить их в соусе «для беглого братика». И вдруг одна официанточка, совсем молоденькая, со светящимся лицом, облаченная в эту ледяную ночь в микроскопическое платьишко, вошла в столовую и склонилась над дядюшкой Хесусом с серебряным блюдом в руках, над ним поднимался пар от куриных сердечек — ешь от пуза, пока не лопнешь. «Судя по запаху, приправы те, что надо, — подумал Хесус. — Как пить дать, это Хуана приложила руку. Хуана всегда благоухала для меня куриными сердечками».