Дом ярости

— Ике, — обратилась она к нему, — а в постель ты лечь не хочешь?
Ике ей не ответил. Огромный, во весь рот, зевок овладел обнаженной Францией. Нет, сил у нее уже не осталось. Заставив себя снять с постели покрывало, она набросила его на тело Ике, которое оставалось на полу.
— Ну ладно, — сказала она ему, — твое дело. Завтра придумаем, как это все объяснить. И я даже не совру, если скажу, что вовсе с тобой не спала: ведь ты лежишь на полу, а я — в кровати.
  
С этими мыслями она залезла под одеяло, дивясь холоду, ужасному холоду, который, пока она погружалась в сон, постепенно охватывал ее, проникая откуда-то снизу, с пола, расползаясь от распростертого тела Ике, этого ее безумца, накрытого покрывалом, от тела, которое, несмотря на ее заботу, словно дышало льдом.
Особа по прозвищу Курица вошла в туалет.
Весьма довольная собой декламаторша задавалась вопросом, предоставят ли ей время для еще одного сеанса декламации в столовой. «В таком случае я продекламирую им Шекспира, я их пленю. Быть или не быть».
Горделивая дама подняла юбку, спустила до колен мешковатые желтые кальсоны и приготовилась помочиться в свое удовольствие. Она долго терпела в столовой, беседуя с Летучими Мышами — так она называла про себя сестричек Барни, которых публика принялась вновь упрашивать спеть еще одну вещь Гарделя. «Им бы и вправду следовало себя сжечь. В какие игры они играют? Искусство творит не тот, кто поет песню, а тот, кто ее сочиняет. Даже я спою лучше них. Я толкую бессмертных, да и сама, вдохновляясь собственным воодушевлением, пишу стихи, другое дело, что я человек скромный и читать их на публике не решаюсь».
Она уже пустила мощную струю, окутавшись собственными парами, изливая наконец-то свои жидкости, когда вдруг заметила пьяного, который спал в углу туалетной комнаты, прямо у нее перед глазами, накрытый, словно покрывалом, живописным полотном в золоченой раме. А это что еще за подарочек? Курица в крайнем изумлении разинула рот. Молодой, это и так видно, никак племянничек Альмы? Ну да, она же сама видела его в столовой. «Может, он просто прикидывается спящим, чтобы подглядывать за мной, пока я писаю? А почему бы и нет? Ведь эта нынешняя молодежь больная на всю голову».
Рассмотреть глаза молодого человека ей не удалось, поскольку они скрывались за углом картины. Курица решила: он спрятал лицо, поняв, что она его увидела, и эта уверенность наполнила ее незнакомым ей доселе удовольствием. И она придержала струю, замурлыкала песенку, встала во весь рост, после чего вновь уселась на унитаз. «Вот тебе мое тело, белое и пышное, все еще очень аппетитное тело пятидесятилетней женщины, незамужней, не связанной никакими обязательствами, ведь я успешная предпринимательница, могу позволить себе содержать любовника, почему бы и нет?» И она вытянула шею, чтобы лучше разглядеть: или же пьяный прикинулся пьяным, или же спящий прикинулся спящим — одно из двух. «Ежели этот юнец со мной искренен, я буду с ним честна, а там поглядим». Очень медленно Курица поднялась и обнажилась перед ним еще раз, запустила руку в черное облако волос и осторожно там почесала, чтобы даже мертвеца проняло, сказала она себе, после чего стала надевать трусы, покачивая бедрами слева направо и в обратном направлении, что могло бы разогнать кровь даже у умственно отсталого жеребца, подумала она, но тут ее постигло разочарование, потому что выяснилось, что пьяный и в самом деле мертвецки пьян. «Надо же, где его сморило-то, бедняжку, уж точно не обрадуется завтра подхваченной простуде, продрыхни он здесь до утра».
И с поистине материнской заботой она пошарила в стоявшем рядышком шкафчике, нашла там довольно большие белые и синие полотенца и накрыла ими этого до абсурдности странного пьяницу, не придумавшего ничего лучшего, как укрыться картиной. Прежде чем пьяницу укутать, она задержала взгляд на живописном полотне; изображенная на нем сцена внушила ей отвращение: два отвратных мерзавца дубасят друг друга палками — и кому только могло прийти в голову нарисовать нечто подобное?
Италия занималась любовью, и в первый раз против своей воли.
Она успела наговорить кучу невероятнейшей лжи, громоздя одну небылицу на другую, а теперь и сама не знала, на которую из них опереться, чтобы выдать ее за правду: она сказала Порто де Франсиско, что выйдет за него замуж, что у них будет ребенок, что она любит его больше жизни и будет любить до самой смерти, что она написала отцу письмо, будто не хочет никакого ребенка и с просьбой вызволить ее из этого царства жареных цыплят. Рядом с ней похрапывал Порто. Она никогда и представить себе не могла, что Порто так храпит. Правду сказать, они ни разу и не спали вдвоем целую ночь. Раньше их свидания проходили по одному и тому же сценарию: секс, секс и секс, пока она наконец не забеременела. Теперь все оказалось совсем не так: Порто противно храпел, а отец за ней все не ехал. В этот момент ей показалось, что пол проваливается, а стены комнаты наклоняются над ней, чтобы самым внимательным образом ее рассмотреть, — они как будто хотели о чем-то ее предупредить. Какой кошмар, воскликнула она про себя, мир будто из пластилина, папа никогда за мной не приедет, а я никогда отсюда не выйду.
Благоразумная Пальмира, первая из сестер, сбежавшая с вечеринки прямо в постель, пребывала в горизонтальном положении уже несколько часов, и сон, ноздреватый и горячий, уже начинал отпускать ее, возвращая к действительности. Она этому сопротивлялась, не желая просыпаться. Ей снилось, что ее ласкает какой-то мужчина, ласкает так, как не ласкал и самый дерзновенный из всех ее парней; он даже позволил себе очень долгий и очень глубокий поцелуй, что в свете заученной ею морали являлось одним из величайших грехов человечества. Сладко и лениво потянувшись еще разок, благоразумная Пальмира раскинула руки, пребывая во сне. В семейную историю она вошла происшествием, которое случилось с ней еще в детстве: в один прекрасный день, оставшись дома одна, она вдруг услыхала стук в дверь и спустилась открыть. За дверью оказалась старая нищенка, просившая милостыню; нищенка поведала девочке, что она голодна и дрожит от холода, после чего Пальмира, не задумавшись ни на секунду, повела ее в кухню и открыла кладовку, чтобы та набрала себе в котомку всего, чего только ей захочется, а потом привела в покои матери, где велела ей надеть мамино платье и кашемировое пальто, а также пару туфель, что пришлись нищенке как раз по ноге, после чего выпроводила просительницу на улицу. Вот какой была эта благоразумная Пальмира, которой сейчас снилось, будто некий мужчина продолжает ее целовать, а потом пытается перевернуть ее вниз лицом; тут-то она и пробудилась и увидела, что это вовсе не сон, а вполне себе реальная жизнь: она лежала на спине без простыней и какого бы то ни было покрывала, с раскинутыми руками и неким мужчиной на коленях у нее между ног.
Оставаясь неподвижной, не сжимаясь в комочек, не пытаясь убежать или кричать, благоразумная Пальмира пристально поглядела ему прямо в глаза, а потом с нескрываемым любопытством обшарила взглядом его грудь, живот. Он был таким же голым, как и она.
— Кто вы? — спросила она его. — И что вы здесь делаете?
— Извини, Пальмира, но мне известно только одно: я люблю тебя. Захочешь — уйду.
Как ни старалась, узнать его она не могла, но нечто похожее на давно улетевший ветерок, некая беззащитность на его лице, говорило о том, что все-таки она его знала.
  
— Кто ты?
— Матео Рей, брат Пачо.
— А-а-а.
Пачо Рей был ее соседом и уличным приятелем, первым в ее жизни женихом, вот только прошло с тех пор уже лет сто: она в те времена еще пешком под стол ходила, а этот Матео вообще соску сосал. К тому же он очень похож на Пачо, уехавшего в Канаду изучать физику; да, он на него очень похож, подумала она, но только лучше. Благоразумная Пальмира покраснела. Они все так же молча смотрели друг на друга. Она все так же пылала, а он все так же стоял на коленях между ее ног.