Взорвать прошлое! «Попаданец» ошибается один раз

— Извынытэ, товарыщ майор госбезопасность!..
— Ну ничего, я Цанаве расскажу как его люди работают… — очень к месту припомнил Саша фамилию начальника НКВД БССР.
Губы Зайцева снова задрожали, а вот сержант спросил:
— А при чем тут Лаврентий Николаевич?
— Товарищ Горгорадзе, вы за дураков нас не держите! Или Лаврентий Фомич про вашу группу и не знает, а знает Генрих Алоизович, а?
  
Непростой сержант нервно сглотнул, но лицо постарался сохранить:
— Это какой Генрих Алоизович?
— Тот самый, по фамилии Мюллер… [25] — И Бродяга сделал многозначительную паузу.
— Все-все-все, — быстро сказал Горгорадзе и жестом показал, что он больше не будет. — Товарыщ капытан, я жэ не выноват, что у вас свое начальство, а у мэня свое. Накладочка вышла.
— Сержант, а тебе из-за накладочки охота червей кормить, а? Ваши заходы с подковырками для ясель хороши! Да, мать вашу…
— Сергеич, охолони маленько. Товарищи осознали всю глубину своего падения, — перебил старого чекиста Фермер. — Осознали ведь? — И Саша испытующе посмотрел сначала в глаза сержанту, а затем и Зайцеву. Дождавшись утвердительных кивков, он откинулся на спинку стула: — Ну, так и порешим. Завтра к вечеру вам надо быть отсюда километрах… А, чем дальше, тем лучше! Вон, можете временно к отряду Никифорова откочевать… А теперь давайте ужинать!
У рукомойника я поинтересовался у Бродяги, чего это они решили так «прессануть» гостей?
— Тох, понимаешь, нам надо, чтобы они действительно смылись, потому что если их не дай бог немцы поймают и привяжут к акции — мы тогда точно отсюда не вырвемся. За одни рации размером с пачку папирос нас ловить будут до Урала, а то и до Алтая.
— И что, ты думаешь, после обещания пожаловаться Цанаве они послушаются?
— Да. Я нашу систему хорошо знаю: свои страшнее чужих.
…Ужин прошел в несколько напряженной атмосфере: мы, стесняясь чужих, не балагурили, а чужие, запуганные сверх меры, старались сидеть молча. Когда все допили чай, Фермер кивнул мне:
— А теперь, товарищи, давайте музыку послушаем. Товарищ старший лейтенант, спойте что-нибудь душевное.
Пришлось подчиниться.
Взгляд со стороны. Тотен
Что-то голова у меня сильно болеть стала. Док говорит — от нервных нагрузок — и рекомендует бухать побольше. Днем еще ничего, а вот ночью, когда над трофейными документами сижу — иногда чуть не плачу, до того виски ломит. И даже некоторые маленькие привилегии штабного работника положения не спасали. Ну и что с того, что я иногда тайком слушал эмпэтришки, хранящиеся у меня в телефоне, если из-за головных болей заснуть не получается? Анальгетиков съел уже уйму. Хорошо еще, что аптечка, как всегда, наполнялась не в таблеточном исчислении, а пачками. «Визин» кончается, что крайне огорчительно. Ну ничего, скоро все должно пройти. Вот начнем драпать, и не до размышлений станет. А сейчас командир попросил еще одну папочку просмотреть и самые интересные места на русский перевести. Давно я так в рукописи не упражнялся, с института, пожалуй. «Писчая мозоль» появилась снова. Правда, каракули разборчивее не стали, может, стенографистку у Саши попросить? Сейчас точно не даст, а вот если где на более-менее постоянной основе встанем, то и штабной аппарат можно будет расширять. Дело за малым — до этой поры прекрасной дожить.
Стычку с гостями я воспринял совершенно спокойно. Спасибо Фермеру — предупредил о своих планах. А вот Антон, похоже, растерялся, мне даже забавно было смотреть на его округлившиеся глаза и отвисшую челюсть, когда командиры наши, потрясая пистолетами, союзников запугивали. Но потом Тоха, надо отдать ему должное, быстро врубился и даже немного подыграл. Сурово хмурил брови и «жег» сердитым взглядом оппонентов.
Когда конфликт подошел к логическому завершению и парни из НКВД больше оправдывались, чем пытались настоять на своем, Фермер поручил моему другу важную задачу — поработать «эмоциональным буфером».
Отложив в сторону папку, я приготовился слушать. Записи записями, а «живая» музыка лучше.
К тому же репертуар Тошка подбирал что надо, а в телефоне у меня только «Рамштайн» и «Металлика», а от немецкого меня и так тошнит уже.
Вот наш «медиаплеер» устроился поудобнее на табурете, поставил левую ногу на чурбачок и взял первый аккорд:
 
 
Здесь птицы не поют, деревья не растут,
 
И только мы к плечу плечо врастаем в землю тут.
 
 
Начал он негромко, но постепенно его голос заполнил всю комнату:
 
 
Горит и кружится планета,
 
Над нашей Родиною дым,
 
И значит, нам нужна одна победа,
 
Одна на всех, мы за ценой не постоим,
 
Одна на всех, мы за ценой не постоим.
 
 
«Молодец, Тоха! Хорошую песню подобрал!» — думал я, глядя на лица слушателей. Даже «наши» приободрились, не то что новички и гости.
 
 
Нас ждет огонь смертельный,
 
И все ж бессилен он,
 
Сомненья прочь, уходит в ночь отдельный
 
Десятый наш десантный батальон,
 
Десятый наш десантный батальон…
 
 
 
Лишь только бой угас, звучит другой приказ,
 
И почтальон сойдет сума, разыскивая нас.
 
Взлетает красная ракета,
 
Бьет пулемет неутомим,
 
И значит, нам нужна одна победа,
 
Одна на всех, мы за ценой не постоим,
 
Одна на всех, мы за ценой не постоим.
 
 
Когда песня закончилась, слушатели разразились «бурными аплодисментами» — долго, но практически беззвучно хлопали. Пример подал наш командир — он широко размахивался, но ладони сводил вместе практически без звука.
А затем Тошка, совершенно неожиданно для меня, спел любэшного «Комбата», только непривычно камерно, не срываясь на припеве в крики и скандирование, а негромко и протяжно:
 
 
На войне, как на войне:
 
Патроны, водка, махорка в цене,
 
А на войне нелегкий труд,
 
А сам стреляй, а то убьют.
 
 
 
А на войне, как на войне,
 
Подруга, вспомни обо мне.
 
А на войне неровен час,
 
А может, мы, а может, нас.
 
 
И надоевшие в свое время до зубовного скрежета слова воспринимались совсем-совсем иначе.
 
 
Комбат-батяня, батяня-комбат,
 
Ты сердце не прятал за спины ребят.
 
Летят самолеты, и танки горят,
 
Так бьет, йо, комбат, йо, комбат
 
 
А может, это не Тохина манера исполнения сказывалась, а то, что я уже начал понимать, что значит закрыть собою друга в бою и то, как важна она, эта самая цигарка, скуренная «впополам». И, хоть я еще не видел горящих танков и не слышал матерно-грозного клича наступающей русской пехоты, старая песня из будущего что-то такое во мне задела.
  
 
 
А на войне, как на войне:
 
Солдаты видят мамку во сне,
 
А на войне, да то оно,
 
А все серьезней, чем в кино.
 
 
 
Да, война, война, война —
 
Дурная тетка, стерва — она.
 
Эх, война, война идет,
 
А пацана девчонка ждет.