Перепрошит тобой (ЛП)

— Как ты это сделал? — спрашиваю я, признавая, что он меня таки поймал, и теперь я хочу знать, как ему удалось подняться на лифте, несмотря на отсутствие питания. Не может быть, чтобы он предугадал мои действия.
Я оглядываюсь, смотрю на высокие кремовые потолки, и мой взгляд задерживается на чем-то блестящем, мерцающем в углу, но очень маленьком. Камера. Но я же точно отключила их в первую очередь. Но что, если…
  
— Ты что, все это время за мной следил? — спрашиваю я, когда он не утруждает себя ответом.
— Поскольку ты явно наслаждаешься игрой со смертью, раз за разом испытывая мое терпение, теперь ты принадлежишь мне, — заявляет он, и его хриплый британский акцент вызывает в моей утробе странное чувство, которое я отказываюсь признать.
— Чушь собачья, я тебе не принадлежу, и у тебя явно не все дома, если ты думаешь, что я стану слушать хоть слово из того, что ты говоришь. Ты. Похитил. Меня, — выговариваю я сквозь стиснутые зубы.
— После того, как ты взломала мою компанию, что привело к полномасштабному нарушению безопасности, потере тысяч человеко-часов и сумм, которые тебе даже не вообразить, — спокойно парирует он.
Я отвожу взгляд, не в силах выдержать его презрительный взор, потому что я и вправду это сделала, и мы оба это знаем.
— В оплату за содеянное и твой новый многомиллионный долг передо мной, ты разыщешь каждую партию, которую я когда-либо отправлял через эту компанию. Если она покидала стены, которыми я владею, я хочу об этом знать, — говорит он, и в его тоне появляется несвойственная до сих пор суровая серьезность. — Или я оповещу власти и расскажу каждому новостному каналу о жалкой женщине, которая была так отчаянна, что украла миллионы из фонда помощи детям, больным раком.
У меня отвисает челюсть, и руки бессильно опускаются.
— Но я не делала этого…
— Средства, которые ты сняла со счетов дочерних компаний DB 2917, как раз переводились на счет фонда исследований детских заболеваний, а ты их похитила, — говорит он, и в его взгляде пляшут яростные огоньки.
Кровь отливает от моего лица от намека и последствий, и кожаное кресло громко скрипит, когда я беспокойно двигаюсь. Неважно, шли ли деньги на гуманитарные нужды или нет, я бы никогда не стала красть у детей.
Мало того, пресса растерзает меня заживо, и я точно угожу за решетку. О божечки. Я лихорадочно пытаюсь вспомнить. Он лжет.
Я припоминаю, что видела тот детский фонд, о котором он говорит, и он не был в составе той самой DB, черт бы побрал его терминологию.
— Ты лжешь. Я знаю, что не трогала детский фонд, я даже помню, что видела его, — говорю я.
— А кто докажет, что я вру? — парирует он, приподнимая бровь.
Я замираю.
— Ты отправишься со мной, чтобы быть под рукой, когда Микаэлю потребуется твоя помощь, и ты будешь выполнять любой мой приказ. Ты будешь есть и спать, когда я скажу, одеваться, как я скажу, и работать, когда я скажу, — продолжает он.
— Что? Погоди, ты же не серьезно? — я задыхаюсь. Этот чувак совсем съехал с катушек.
Я с силой выдавливаю фальшивый смешок, почти разваливаюсь в кресле, перекинув ноги через подлокотник, и улыбаюсь ему.
— Ну ты и шутник, — говорю я, хотя пульс уже бешено колотится, опережая даже колибри.
Я не припомню, чтобы в жизни мне было одновременно так страшно и так возбуждающе, как когда он подходит ближе к креслу, загораживая мне путь.
Он смотрит на меня безжизненным взглядом, поглаживая пушистого серого кота.

— Подчинись мне сейчас, или я уничтожу тебя и всех, кого ты когда-либо любила, и все, что было тебе дорого, — говорит он, и эти слова вгоняют последний гвоздь в гроб моей души, сжимая меня словно тисками. За окном бьет молния, отчего я подскакиваю на месте, чуть не выпрыгивая из кожи. Свет вспыхивает, очерчивая силуэт Фрэнка, делая его еще более крупным и зловещим, чем прежде.
— Извини, но я плохо переношу заточение. И какую бы красивую комнату ты ни подобрал, тюрьма всегда останется тюрьмой, — говорю я, поднимаясь на ноги, чтобы потянуться к Эдгару.
Фрэнку почти не нужно двигаться, чтобы отодвинуть его чуть дальше, вне пределов моей досягаемости.
— Чтобы мы поняли друг друга: ты заплатишь за содеянное, а значит, будешь работать на меня ровно столько, сколько я сочту нужным, — заявляет он. — Видишь ли, мисс Креншоу, мне не нужно запирать тебя в комнате или тюрьме, потому что, если тебя не окажется там, где мне нужно, в нужный момент… Потеряешь и жизнь, и работу, потому чтотеперь это одно и то же.
Он поворачивается и направляется к двери, а я все еще не могу прийти в себя.
— Итак, каков твой выбор, мисс Креншоу? — спрашивает он.
Тяжело признать поражение, но раз мне не оставляют выбора, я определенно использую свой козырь, во что бы то ни стало.
— Куда едем, босс? — спрашиваю я.
Я молча следую за ним в лифт, по дороге вниз втайне размышляя, не было ли у него каких-то дополнительных протоколов, чтобы поддерживать работу здания. На моем лице появляется недовольная гримаса, когда я вижу радужное сияние — фонтан перед Talbot Global работает так, словно все идет своим чередом. Свет льется каскадом по всему пространству, проникая сквозь стеклянные стены и двери холла. Когда мы достигаем инкрустированных серебром дверей главного входа, мне хочется рухнуть на пол, как ребенку, закатившему истерику, при виде того, как моего кота грузят в машину.
— Эй! — кричу я, но меня быстро зажимают между Фрэнком и его головорезами. Я пытаюсь прорваться туда, куда уносят Эдгара, но меня останавливает сам большой парень. Похоже, мне предстоит ехать с этим мудаком, нравится мне это или нет.
Я замираю, как олень в свете фар, когда в глаза бьют вспышки фотокамер. Я пытаюсь понять, откуда исходит весь этот шум, но не успеваю, как люди начинают кричать, и в мою голову врывается самая безумная, самая отчаянная афера всех времен. Это просто пиздец какой-то.
По спине пробегает дрожь предвкушения. Импульсивно я совершаю свой ход.
Я хватаюсь за пиджак Фрэнка Штейна на уровне его бедер и изо всех сил тяну его на себя. Как я и предполагала, он пошатывается, прежде чем восстановить равновесие, и я пользуюсь моментом, бросаясь ему в объятия. Я обвиваю руками его шею, прежде чем прижаться губами к его губам и плотно закрыть глаза.
Камеры безумствуют, голоса перерастают в визги и крики.
Он издает невнятный звук, я поднимаю голову, одариваю его нежной улыбкой и подмигиваю, пока на его лице расцветает полное недоумение.
— Мы женимся! — кричу я, вздымая руки над головой, в то время как Фрэнк хватает меня за бедра, делая все, чтобы на фотографиях это выглядело идеальной позой влюбленной пары.
Он точно убьет меня.
Возбуждение и неописуемая волна счастья накатывают на меня с осознанием того, что я точно ему отомстила, сердце бешено колотится, а конечности дрожат от адреналина.
Он очень, очень сильно захочет это сделать, прежде чем все закончится. Фрэнк Штейн подписал себе приговор, когда решил украсть меня.
Я снова обнимаю его, чувствуя, что он все еще в шоковом оцепенении — его руки так напряжены, словно он не может поверить в происходящее.
— Теперь ты не можешь меня убить, — шепчу я ему на ухо.
Из меня вырывается смешок, пока я разыгрываю этот спектакль для таблоидов, как истинно влюбленная женщина, очарованная женихом. Я хочу, чтобы мое лицо красовалось в каждой гребаной желтой газете отсюда до Антарктиды, по всему миру. Я прижимаюсь к нему ближе, на секунду позволяя себе насладиться тем, какой он огромный, и тем, как приятно чувствовать его массивное тело. Боже, как же я люблю больших мужчин.
  
Я уже вижу заголовки: Фрэнк Штейн, плохиш-миллиардер, которого ни разу не видели и не фотографировали с женщиной, собирается связать себя узами брака. Или же связать в узел меня?
В любом случае. Шах и мат, сучоныш.