Альтер Эго (СИ)

— А помнишь, в девятом классе к нам пришла новенькая? Одну четверть только проучилась и тоже пропала.
— Помню.
Я хорошо помнила тот день, хоть и хотела забыть. Был ноябрь. Это был первый день в году, когда снег наконец ложился. Он всё ещё был мокрым и тяжёлым, потому что температура ещё не успела сильно опуститься ниже нуля. Я опаздывала в школу и решила пойти через парк — так быстрее. Папа не разрешал мне ходить через парк, потому что там могло быть опасно, но для меня тогда опоздать на проверочную работу по английскому было куда опаснее.
  
Я бежала по мокрому снегу, а мои следы заметал свежий снег. Я догнала другую девочку с розовой прядью, которая не очень-то торопилась в школу…
Не прошло и минуты, как телефон на столе пиликнул, а я даже не успела погрузиться в рефлексию. Воспоминания померкли так же быстро, как и появились. Я с сомнением взяла телефон.
— Ну не томи, Аврора. Что там?
— Он спрашивает: «Ты боишься высоты?»
— Но ты ведь боишься!
— Да!
— Так и напиши!
— Ладно.
«Очень боюсь».
«Ты хочешь посидеть, отдохнуть или погулять?»
«Погулять».
Прогулки на безопасной территории всегда можно закончить. Они ни к чему не обязывают. Их всегда можно резко закончить.
«Встретимся завтра на ВДНХ в 8 вечера?»
«Да».
«Буду ждать у главного входа».
— Ну и? Не томи…
— Завтра в восемь на ВДНХ.
— А месье большой оригинал, — Ира заговорщически подмигнула.
— Надеюсь, что нет.
  
Глава 7
 
Правда в полутонах
 
Попасть внутрь отделения полиции ненамного проще, чем выйти оттуда.
Как говорил один известный герой в одном известном фильме: «Тебя посодют, а ты не воруй!». А я не ворую. Я совершаю вещи гораздо хуже.
Все, с кем мне пришлось общаться на входе, были отделены от меня либо стеклом, либо решёткой, либо и тем, и другим. Как дежурный, который списывал данные моего паспорта и выдавал пропуск. Всё это напоминает зоопарк. Только опасные личности разгуливают свободно, а люди, которые пытаются их поймать, наоборот сидят в загонах. Потом были двери с решётками, узкие лестницы, коридоры и наконец кабинет следователя.
Я думала, что он будет один, тем более что время на часах было уже позднее. Но в кабинете их было трое: мужчина в форме, женщина в форме и мой следователь в темно-сером костюме.
Каждый из них сидел за отдельным столом с компьютером и большим органайзером с канцелярскими товарами. А все свободные стены заняты двухметровыми металлическими шкафами-сейфами с замками. А на окнах — решётки.
Не здание, а крепость, не только снаружи, но и внутри. Атмосфера угнетающая. Чтобы не попасть сюда снова, можно рассказать всё, что угодно, даже соврать, отпираться в содеянном до последнего вздоха. По крайней мере, я бы именно так и делала. Я не подпишу здесь чистосердечное признание, но сейчас ведь я здесь не за этим…
— Аврора Германовна? — следователь в костюме почти по слогам произнёс моё имя, предварительно сверившись с бумагой на столе.
— Да, это я.
— Присаживайтесь, пожалуйста.
Я села на стул с другой стороны его стола.
— Я старший следователь Нестеров Вадим Игоревич. Я задам вам вопросы и буду вести протокол, записывать ваши слова. Вам это понятно?
— Думаю, да.
— Тогда начнём. Знаете, о чём бы я хотел с вами поговорить?
— О моём бывшем муже, наверное.
— Верно. Что вы делали и где были четвёртого апреля этого года?
— На работе?
— После работы?
— Допустим, я была на работе сутки.
— Сутки? — Следователь произнёс это с утвердительной интонацией и внимательно на меня смотрел.
— Да. Я работаю со второй степенью секретности и не могу распространятся о работе. Можете запросить информацию через службу безопасности МИДа.
— Понятно. Когда вы виделись с Артёмом Ивановым последний раз?
— Три года назад, когда в ЗАГСе получали свидетельство о расторжении брака.
— И с тех пор вы его не видели?
— Нет.
— Может, вы с ним общались? Вы ему звонили?
— Нет.
— А он вам?
— Тоже нет.
— Переписывались?
— Нет.
— Совсем? Даже в соцсетях?
— Даже ни одного лайка ему не поставила.
— Хм…
Следователь был уже немолодой, лет под пятьдесят. Тени и мешки под глазами выдавали усталость после множества рабочих часов, складывающихся в десятки лет. И тонны опыта. Он меня изучал. Он мне не верил. Не может молодая женщина после развода не общаться с бывшим, даже в соцсетях, не может ни одного слова не написать, ни одного лайка не поставить. Он искал во мне то, что поможет найти моего бывшего мужа. С ним нужно быть осторожнее. Впрочем, как и со мной.
— У вас с ним не было никаких дел после развода? Вещи, скажем, не заезжал собирать?
— Все свои вещи он забрал сразу, когда сообщил, что уходит к другой. Машину предусмотрительно вызвал заранее и увёз сразу всё.
— Что-то из его вещей у вас осталось?
— Уже нет. Была мелочь, вроде старых носков, которые он не стал забирать. Я их выкинула.
— Вы не делили имущество?
— Нечего было делить. Мы жили в квартире, которая досталась мне в наследство от дедушки. У него была машина, но это его машина. Столовое серебро и постельное бельё он не взял.
— Идиллия. Расстались друзьями.
— Нет, просто расстались.
— Хм…
Следователь не верит в тихие разводы. Бывшим всегда есть что предъявить друг другу. И тут он прав. Если не материальное, то моральное.
— Вы знакомы с его нынешней женой?
— Лично, нет.
— А как?
— По фотографиям.
— Ясно, — он усмехнулся, что-то человеческое во мне нащупал, — она утверждает, что он не просто так пропал, не мог сбежать.
Я лишь пожала плечами. Что я могу об этом знать… От меня-то он как раз сбежал, разница только в том, что я знала, куда.
— Вы знаете, что он не продал практику? Ни кабинет, ни оборудование, ни материалы, хотя это стоит немало, если человек собирается в бега.
— Знаю.
— У него были враги?
— Враги?
— Да, люди, которые желали бы ему зла. Может, он задолжал кому-то?
— Я этого не знаю. Он был обычным человеком. Неплохо зарабатывал стоматологом, но он не брал в долг, не играл, насколько мне известно. Во всяком случае, я даже не знаю, были ли у него кредиты, но мне кажется, не было.
Но это они должны проверить: его счета, кредиты, связи. Пусть потратят на это время, покопаются в его прошлом, вытащат на свет его грязное бельё.
— А друзья? Вы знали его друзей?
— Тоже обычные люди, коллеги, в основном, учились вместе.
— У вас есть общие друзья? Как вы познакомились?
— На студенческой вечеринке. Общих друзей не было. Я пришла с подругой, это её знакомые.
— Вы с кем-нибудь из его друзей сейчас общаетесь?
— Нет.
— Клиентов его знаете?
— Я не знакома с его клиентами, и он никогда не рассказывал про клиентуру.
— Вы купили место на кладбище шесть месяцев назад. Зачем?
Я глубоко вздохнула. Я ступила на зыбкую почву, но я знаю, как тут пройти.
— Хотела перезахоронить нашего ребёнка.
Об этом он не знает, и теперь опускает глаза, делает глубокий вздох, чтобы задать следующий вопрос:
— У вас был совместный ребёнок?
— Не совсем. Я была беременна от мужа, бывшего. У меня были преждевременные роды на двадцать первой неделе, три с половиной года назад. Ребёнок родился мёртвым, но это уже не плод, а ребёнок, потому что больше двадцати недель и вес больше пятисот грамм. Таких детей кремируют. У него есть место в колумбарии, но я хотела его перезахоронить. Купила место, но потом передумала. В колумбарии ему лучше… Мне лучше…
Я должна рассказать это как есть, чтобы следователю нечего было об этом спросить. Я не думаю, что он щепетилен, чтобы беречь чувства подозреваемых и свидетелей, но он тоже человек.
  
— И вы не обсуждали это с бывшим мужем?
— Нет. Я думала ему об этом сказать, но потом решила, что не стоит. Он никогда не интересовался, где похоронен наш сын.