Закон эволюции (СИ)

— А вы пытались? Или даже не задумывались?
— А с чего бы мне это делать? Существующий порядок вещей наилучшим образом отвечает моему мировоззрению.
Маркус полувопросительно приподнял бровь:
— А разве я только что недостаточно убедительно разъяснил, что нынешняя модель эволюции противоестественна? Тут дело даже не в том, что слабые истребляют сильных. Миллионы лет предки человека развивались по определенным принципам, гармонично. Теперь это не работает: естественный отбор как таковой закончился, теперь слабые сопротивляются этому отбору. И знаете, почему? Потому что сила человека разумного — в командной работе. Чтобы вам, военному, было понятнее, что вы выбрали неверный путь — вспомните алебарду западного образца — древко и лезвие — и аналогичное восточное оружие, которое имело два лезвия на концах, а иногда еще и третье — посреди древка. Так уж традиционно сложилось, что в Азии ставку делали на личное мастерство бойца, а в Европе — на командную работу. Европа выиграла.
  
И вот теперь мы плавно переходим к новому закону. Мнение о том, что выживает сильнейший, как бы сильно оно вам не нравилось, ошибочно, это доказывают глисты. Выживает самый приспособленный. А выживание сильнейшего — лишь частный случай, когда именно сила нужна для приспосабливаемости. Вы, фактически, лишили общества социальной защиты возможности защищаться, хотя они делают именно то, благодаря чему человек стал королем природы. Работают в команде. И будущее человечества — именно в эволюции социальной. Миллионы, слаженно работающие, способны на свершения, недоступные горстке даже сверхлюдей.
Виттман хмыкнул:
— Вот тут вы кое-что либо умышленно умолчали, либо просто не заметили. У вас забавный перевертыш вышел. Раньше люди сообща защищались от хищников — а теперь от себе подобных. Вы крайне наивно пророчите будущее социальной эволюции, отвергая эволюцию индивидуума. По-вашему выходит, что только слабые способны работать в команде. Это у вас, капитан, в подкорке заложено, в подсознании. А все потому, что в ваше время слабые, работая в команде, не давали сильным поступать так же. В этом суть демократии, объединиться и провозгласить всех равными, а затем затоптать толпой тех, кто попытается объединиться и доказать, что они лучше.
Так вот, капитан. Принципиальная разница между демократией и новым порядком лишь в одном. В Доминионе в команде работают не только слабые, но и сильные. Точно так же, как слабые пытаются объединиться и сообща защищаться от сильных, сильные работают в команде, чтобы защитить свои права от численно превосходящих слабых. И я, друг мой — в команде сильных. Теперь понимаете, для чего новый закон? Слабые хотят компенсировать свою ущербность числом или наемниками, а моя задача — не позволить им этого.
Вы так наивны, капитан. Противопоставляете горстке сверхлюдей миллионы слаженно работающих обычных… Я делаю на один шаг дальше. Мое видение будущего — это миллионы слаженно работающих сверхлюдей. Когда такие, как я, с десятками, будут обычными. А руководить ими будут люди с двадцатками.
Первый сделал паузу, чтобы промочить горло, но Маркус уже догадался, что он скажет дальше.
— Понимаете, капитан, вы говорите тут о социальной эволюции, в которой примут участие все подряд, слабые и сильные. Я не отвергаю дальнейшее совершенствование человечества как социума, но хотел бы, чтобы в этом участвовали только сильные. А слабые… Весь механизм естественного отбора в том, чтобы слабых не стало. Это законы природы. Против которых, как вы сами по телевизору говорили, не попрешь. Эволюция слабых? Как, черт возьми, вы себе это представляете?
— Вы гордитесь своими десятками? — ледяным голосом осведомился Маркус. — Но, кажется, забыли, что вашим предком была обычная глупая обезьяна.
— Нет, это вы забыли две вещи, — отрезал Первый. — Первое — что на эволюцию обезьяны ушли миллионы лет. Второе — что у человечества этих миллионов лет нету. Нам повезет, если еще хотя бы пять тысяч лет мы будем предоставлены сами себе. Как я уже говорил, мы можем совершить качественный скачок, если самые худшие представители рода людского просто возьмут и… исчезнут. И тогда в один момент население уменьшится вдвое, а средний уровень индексов повысится минимум на две отметки.
Маркус сжал челюсти. Этот нацист снова начал знакомую песню.
— Не ново, — покачал головой астронавт, — некто Гитлер придумал все это раньше вас. Напомнить, чем это закончилось для него и его «высшей расы»?
Виттман покачал головой:
— Вы не видите леса за деревьями. Отдельные мысли, высказанные Гитлером, были верны, как я уже говорил. В частности, что доминировать будет та нация, у которой будут здоровее и развитее люди. Что мы и видим на примере Доминиона. И вот тут наши пути расходятся. Дальше Гитлер облажался по полной программе.
— Угу, — кивнул Маркус, — его идея высшей расы оказалась провальной, неужели это вас ничему не научило?
Виттман усмехнулся:
— Вы путаете мягкое с теплым. Провальной оказалась попытка провозгласить высшей расой свою собственную, потому что немцы были люди как люди. Вторая мировая вовсе не была войной сверхрасы с низшими, это была война равных с равными, и арийцы оказались в меньшинстве. Вот и все. Однако железный факт в том, что одни люди лучше, другие хуже. Одним достались лучшие гены, другим худшие. И делить надо именно по этому признаку. Есть сильные, есть слабые.
— Вот, значит, как? — недобро прищурился Маркус. — И что вы намерены делать со слабыми?
Первый покачал головой:
— Ничего. Начнем с того, что у меня уже нет времени, моя жизнь близится к концу, потому эта проблема останется следующему правителю. Далее, есть масса объективных причин, почему с ними никто ничего не будет делать. Кто-ведь должен и улицы мести, и унитазы ставить, и автобусы водить. На данный момент эта работа — пустая трата потенциала людей с высокими индексами. И наконец — а что вообще делать? Истребить? Хоть вы и обвиняли меня в бесчеловечности — но подобное я не в состоянии сделать. Да и кто в состоянии? А если и найдется такой… Ну, он получит колоссальную оппозицию в виде сильных, у которых в семье есть кто-то слабый. Так что вопрос этот искусственным путем не решить. Все, что я могу сделать — это создать условия, при которых сильные будут эволюционировать все сильнее, а слабые — деградировать. Возможный путь решения — депортация за пределы Доминионы самых худших. Это тоже жестоко… Но поймите, капитан. Эволюция предусматривает доминирование сильных и уничтожение либо вымирание слабых. Другие механизмы мне неизвестны. Вы говорите — жестоко? Но вспомните, что и вы сами — продукт многомиллионнолетней жестокости.
— Всегда есть альтернатива, — возразил Маркус, — как вариант — ограничение рождаемости. Чем лучше у человека индексы — тем больше детей он может иметь. Это тоже не идеальный вариант по отношению к тем, у кого индексы низкие, но тут хотя бы не доходит до прямого насилия в духе рабовладельчества. И тогда с течением времени сильных будет все больше, слабых — все меньше.
Виттман тяжело вздохнул:
— Тут есть два момента. Во-первых, у меня лично времени на работу в данном направлении уже нет. Во-вторых, отменять практику Вызовов не видится возможным. По множеству причин. Это хребет, на котором выстроено наше общество, и попытки отменить его вызовут закономерную негативную реакцию всего населения с активной жизненной позицией. Именно Вызовы дают возможность четко делить людей на лучших и худших, превращая лучших в приверженцев системы и держа худших в повиновении.
  
В любом случае, капитан, хоть вы и не приняли нашу систему ценностей, у вас есть возможность послужить человечеству. Коррекция ошибок возможна благодаря критике. Мне осталось недолго, и если я не умру в течение ближайших пяти лет — то сам уйду в отставку. И тогда вы сможете работать в выбранном вами направлении уже с моим преемником. А пока что у вас есть несколько лет на усиленное изучение социологии. В конце концов, если кто-то найдет способ сделать нашу систему еще гуманнее — так я только за, и буду рад, если смогу дожить до этого. Но для этого придется, ни много ни мало, преодолеть законы природы.