Молчание мужчин. Последнее танго в Париже четверть века спустя

E-mail Идиллии Клементине
Мне не хочется ни для кого наряжаться — только для него. Если я порву с ним, мне будет достаточно джинсов и двух-трех пуловеров.
E-mail Клементины Идиллии
Ты невыносима! Оставайся в одних джинсах и порви с ним!
  
E-mail Идиллии Клементине
Я не знаю как.
E-mail Клементины Идиллии
Ты такая же трусливая, как мужчины!
Если тебе не хватает храбрости, воспользуйся моментом, когда он тебе позвонит, и скажи, что у тебя пропал голос, ты не можешь говорить и перезвонишь ему, когда поправишься, идет?
Само собой, после этого ты не перезвонишь.
E-mail Идиллии Клементине
А если он сам перезвонит?
E-mail Клементины Идиллии
Повторишь то же самое еще раз.
  
25 Я сказала: «Любовь моя»
 
На моем автоответчике оказалось сообщение.
Его голос. Но не тот, что сказал: «Я сделал это нарочно». Другой, конечно, но по-прежнему узнаваемый; хотя и звучащий совсем недолго, но решительным тоном назначивший мне свидание:
— Я зайду к тебе на чашку кофе.
Я подумала о Клементине... но почти не колебалась — я была совершенно неспособна следовать ее советам. Я была похожа на весы, у которых одна чаша полностью перевесила другую. Клементина была на самом верху, Жан — в самом низу.
Прости, Клементина, но отложим твой план на потом. Я знаю, ты разнесешь меня в пух и прах... но жизнь так или иначе кончается плохо. Будем же наслаждаться счастливыми моментами, когда они предоставляются.
Он позвонил в час с четвертью, немного раньше обычного.
Он забыл о том, что произошло? Мне было все равно. Он протянул мне руки, и я укрылась в его объятиях. Положила голову ему на плечо. Он прижал меня к себе. Так мы стояли в неподвижности долгое время. Наши пробужденные тела говорили на своем языке плоти — объяснялись, мирились. Мы им не мешали.
В этот день мы вошли в странное противостояние, почти на грани разрыва.
Он любил меня, злился на меня и на себя, бесился от этого желания, которое я в нем вызывала и которое приводило его ко мне. А за его суровостью, за его закрытыми глазами, за его спиной мы дарили друг другу наслаждение.
Между двумя вздохами, двумя ласками, когда он выполнял все требования моего тела, я улучила мгновение, чтобы прошептать ему на ухо слова, испугавшие его, которые я сдерживала слишком долго.
«Любовь моя», — прошептала я тихо, так тихо, что не была уверена, услышал ли он меня. Эти слова были такими простыми, но для него — такими сложными.
И вот, вытянувшись рядом с ним, прижавшись губами к его губам, запустив руки в его жесткую шевелюру, я повторила эти запретные слова.
Впервые результат превзошел мои ожидания: Жан позволил мне их произнести и не стал протестовать.
Возможно даже, на краткий миг он принял и полюбил эти слова.
Не могу сказать наверняка, но почти уверена в том, что он прошептал: «Дорогая» — только один раз.
Перемирие. Время объятий.
Потом эта уступка вызвала возмущение и гнев — его жесты явно свидетельствовали об этом, — и потрясение, которое испытали мы оба, превратило нашу интимную близость во вражду.
Что-то дикое проскальзывало в наших ласках и поцелуях.
  
26
 
E-mail Клементины Идиллии
Ну что, ты с ним порвала? Я горжусь тобой! Ты страдаешь? Это нормально. Скажи себе, что ты избежала худшего. Вернись к Лорану, я уверена, ты сможешь сделать так, чтобы он тебя простил. И потом, он хороший журналист, а в этом много плюсов, например: когда он уезжает, тебе немного страшно, но ты предоставлена сама себе, а после тебе вдвойне приятно снова его увидеть. Съездите оба на уик-энд в Лондон — я купила роскошную кровать в спальню для гостей...
  
27 Визит восьмой
 
В следующий раз он пришел уже после трагедии — несколькими днями раньше Всемирный торговый центр превратился в груду развалин. Это событие, приковавшее меня, потрясенную и не верящую своим глазам, к экрану телевизора, заставило его вести себя немного иначе, чем всегда — один-единственный раз. Действительность, какой бы неопровержимой она ни была, не затрагивала нас. Порывистый шаг, сделанный мне навстречу, слова, которые он произнес, непривычно долгий поцелуй — все это значило больше, чем известия со всего мира. Внешняя сторона жизни ничего для нас не значила, мы не участвовали в ней. Наша общая жизнь — точнее, лишь немногие часы, проведенные вместе, проходили вдали от реальности, словно между скобками, которые мы никогда не забывали закрыть.
Он толкнул дверь, и я перенеслась в другое измерение; я, изнемогавшая без него под бременем слов, вдруг избавилась от них, стала немой, опустошенной, растерявшей мысли и чувства, безучастной к мировой скорби, ко всем человеческим горестям, даже к своим собственным. Я опустошила себя для него — чтобы дать ему место, освободить все пространство, какое только есть; чтобы наполниться им до краев, чтобы ничего не потерять — ни малейшей частицы его кожи, его дыхания, его настроения, его времени; чтобы получить его целиком, чтобы во мне не было ничего другого, кроме него. Я старалась занять им все что можно; я была лишь сердцем, которое бьется, лишь женщиной, которая любит.
Он обнял меня в своей обычной манере — крепко, словно в последний раз перед смертью, и я чувствовала, как стучит его сердце рядом с моим: «Лестница крутая», — сказал он улыбаясь, чтобы я не вообразила, что это результат сильных эмоций. Затем он слегка отстранился, словно желая защитить меня от себя самого — словно хотел причинить мне боль и одновременно пытался смягчить ее.
Другие выражения его лица были обычными: мужчина, который любит и хочет меня — это естественно; мужчина, который не любит и не хочет, не проявляет никакого интереса.
Он приблизился.
Отстранился.
У него нет времени?
Его жена стоит за дверью?
Он испытывает чувство вины?
Что происходит?
Может быть, это какая-то форма наказания для меня? Он так мне и не простит, что я предложила ему дружбу?
Действительно ли это везение — встретиться с таким человеком? Я ни за что не смогу рассказать Клементине о последних событиях — она, разумеется, тут же фыркнет: «Я же тебя предупреждала: это невроз, единственный выход — разойтись...»
Мне хотелось плакать, уголки моих губ поползли вниз, потом дернулись вверх. Слезы уже подступали к глазам, и я едва смогла их сдержать.
Под глазами Жана были круги.
— У тебя усталый вид, — сказала я.
Он кивнул. Мне захотелось отдать ему что-нибудь, принадлежащее мне — чтобы вдали от меня он продолжал думать обо мне.
— Дай мне руку, — сказала я, — и закрой глаза.
Он протянул мне ладонь, и я вложила в нее амулет, который всегда носила.
(Ни в коем случае не говорить об этом Клементине!)
Неподходящий момент? Разумеется.
Он этого не заслуживает? Очевидно, да, но это уже неважно.
  
У него вопросительный вид. Если бы он заговорил, то сказал бы: «Что это?»
Но его удивление выражается лишь в легком движении ресниц — единственное, что оживляет черты его лица.
— Это мой амулет, я тебе его дарю.
В его взгляде появляется беспокойство (есть из-за чего).
Наконец он говорит: