"Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)

Он помнил, как окрестил когда-то инфернального кредитора Валя Смышляев: топтун – вот как он его назвал. Смышляев, который был не только актером и режиссером, но также состоял в московской ложе розенкрейцеров, а заодно являлся медиумом и ясновидящим. И, хоть в отношении «топтуна» Валя тогда дал маху, зато он не ошибся в другом: три с половиной года назад выбрал правильного человека, чтобы мнимого филёра разъяснить. Заставить того пойти на понятный – хотя бы на время.
  
И сейчас Михаил Афанасьевич, как был – в пижаме, встал с кровати, дошёл до шифоньера, стоявшего у противоположной стены, и вытащил из кармана висевшего там пиджака записную книжку. А потом с нею в руках вернулся в постель: телефонный аппарат стоял на его прикроватной тумбочке.
Номер телефона, которым он думал воспользоваться лишь в самом крайнем случае, был записан карандашом на заднем форзаце его записной книжки. Так что его почти не было видно на веленевой бумаге, покрытой желтоватыми и зеленоватыми завитками. И этим номером ещё год назад Михаила Афанасьевича снабдил тот самый молодой человек, с которым он свёл знакомство летом 1936 года.
С минуту Булгаков колебался: а не будет ли лучше, если он позвонит сейчас именно ему – Николаю Скрябину? Но потом, сняв с рычага чёрную эбонитовую трубку, набрал другой номер – секретный, с веленевого форзаца.
2
Скрябин удивлялся тому, как сильно переменилась погода за ночь. Субботний день выдался ясным, но зато весьма морозным: по радио сказали, что температура воздуха в Москве составляла в восемь часов утра минус 15 градусов по Цельсию. Низкое зимнее солнце почти не грело, однако лучи его косыми стрелами проникали сквозь оконный переплет в маленький кабинет Николая на Лубянке. Отражались от стекол в дверцах шкафа, где старший лейтенант госбезопасности хранил книги и артефакты. И освещали, наподобие огней театральной рампы, завалы бумаг у него на столе. Никто, кроме самого хозяина кабинета, в жизни не сумел бы отыскать хоть что-то в этих нагромождениях.
Утром Скрябин решил первым долгом переговорить со своим другом и бывшим однокурсником – Михаилом Кедровым. Тот был единственным человеком, с которым он мог обсуждать дело креста и ключа без обиняков: три с половиной года назад, ещё до того обещания, Николай успел поведать другу обо всём. Так что теперь даже был рад, что Лара обещала присоединиться к ним позже, и сейчас в кабинетике Николая они сидели с Кедровым вдвоём.
Лариса, которая вскоре должна была стать не Рязанцевой, а Скрябиной, пока что продолжала жить в комнате коммунальной квартиры на Моховой, 10, хоть и уложила уже почти все свои вещи в преддверии грядущего переезда к будущему мужу. Николай заехал к ней накануне вечером, чтобы рассказать обо всём случившемся. И, когда девушка узнала, что ей наконец-то дали добро на вступление в «Ярополк», то и скрывать не стала, до какой степени она этому рада.
– Я не стану ждать понедельника, – сказала она Николаю. – Завтра прямо с утра пойду в отдел кадров Ленинки и сообщу, что перевожусь на Лубянку. Там ведь ещё обходной лист нужно будет оформлять и всякое другое. А время дорого! Лучше будет, если я подключусь к этому делу сразу же.
Библиотека Ленина работала в субботу по обычному графику. И Лара, конечно, спозаранку устремилась туда. Благо, далеко идти ей для этого не пришлось: она жила как раз напротив Дома Пашкова.
«Потому она не стала медлить, – мысленно усмехался теперь старший лейтенант госбезопасности, – что опасалась, как бы я не передумал». Уж конечно, его невеста отлично понимала, кто тормозил её присоединение к проекту. Ведь сама она давно мечтала заняться криминологией труднообъяснимых явлений – хоть и знала, чем это может для неё обернуться. А вот Николай, когда бы не чрезвычайные обстоятельства, ни за что свою невесту к этому делу не подпустил бы. Однако выбора не оставалось: Лариса Рязанцева, выпускница Историко-архивного института, была лучшим знатоком инфернальной мифологии, какие были известны Скрябину. А это что-то да значило! Ему требовались в этом деле Ларин быстрый ум и независимость её суждений. Да и потом, к работе в поле он её подпускать не собирался. Ну, а здесь, в здании Наркомата, она должна была оказаться в большей безопасности, чем где-либо ещё во всей Москве.
Но сейчас, пока его невеста улаживала дела в Ленинской библиотеке, Николай должен был обсудить с другом такие детали, какие он даже Ларе сообщить не мог. Мишка, впрочем, до сих пор не уставал удивляться тому, что творилось на даче Бокия – и как всё это сходило с рук тогдашнему руководителю проекта «Ярополк».
– Мне вот интересно, – говорил Кедров, морща лоб и качая головой: рассказ о палаче-имитаторе и его связи с «дачной коммуной» явно его потряс, – неужто Бокий не боялся, что его начальству станет известно о его развратных действиях? Я уж не говорю о тех обрядах оккультного толка, какие он проводил.
– Эка невидаль – развратные действия! – Николай хмыкнул. – Во-первых, Ежов сам был, деликатно выражаясь, не без греха. А, во-вторых, главное состояло не в том, что гости Бокия творили, а в том, что они хотели сотворить. В тех самых оккультных обрядах.
«И, конечно, обо всём этом в НКВД знали, – прибавил Скрябин про себя. – Однако Бокия не останавливали. Кое-кто дал команду не делать этого...»
– И чего же эти коммунары, по-твоему, хотели? Вызвать дьявола? – Мишка криво усмехнулся.
– Не обязательно – его. Возможно, они собирались призвать какую-нибудь сошку помельче. Скажем, демона девятого чина, которых именуют «искусителями и злопыхателями»: tentatoresetinsidiatores. Помнишь, я тебе говорил про трактат Иоганна Вира «Об обманах демонов»? Там вся демонская иерархия подробнейшим образом описана. А у Бокия такой трактат был, мне это доподлинно известно.
Николай на минуту помрачнел: ему вспомнилось, при каких обстоятельствах он узнал о любимых книгах бывшего руководителя «Ярополка». Он подумал: сейчас Мишка спросит, как ему удалось ознакомиться с личной библиотекой Бокия? А как раз это сообщить ему Скрябин не мог. Однако его друг только хмыкнул и сказал другое – порой он удивительным образом понимал, какие вопросы задавать не стоит.
– Есть ещё и другие книги – в которых описываются особенности проведения шабаша! Даже я кое-какие из них читал. И, как по мне, всё то, что вытворял Бокий – это шабаш и есть, один в один. Но ты ещё в 1936-м такую версию отбросил. Не допускаешь мысли, что ты всё-таки ошибся?
Николай качнул головой: в этом он как раз и не сомневался. Не просто же так он пробирался тогда в дом Глеба Ивановича – хотел удостовериться.
– Уверен, что не ошибся. Уже одно мое присутствие на том театрализованном представлении безоговорочно доказывало: бокиевский спектакль ничего общего с настоящим шабашем не имел. Ты, Мишка, знаешь о колдовских практиках явно не всё. Хочешь, изложу тебе основную теорию шабаша вкратце?
– Давай, блесни.
Михаил даже не обиделся: явно привык к тому, что его друг любит бравировать осведомленностью по части оккультизма. Николай и сам знал за собой такую слабость, но – не одному же Смышляеву было питать любовь к работе на публику?
– Попробую. – Скрябин демонстративно откашлялся. – Концепция шабаша разрабатывалась на протяжении четырнадцатого и пятнадцатого веков, и потрудились над ней главным образом следователи и судьи, связанные с инквизицией. Я помню: ты читал когда-то «Молот ведьм». Так что на доказательной базе инквизиторских обвинений останавливаться не стану. Но там имелась ещё и философская подоплёка. Средневековое понятие шабаша соединило в одну систему древние легенды о чародействе и различные ереси – богохульные пародии на христианские обряды. При этом под шабашем понималось не просто собрание ведьм, но и отправление дьявольских культов наряду с совершением развратных оргий. И в этом плане у Бокия всё шло в наилучшем виде.
  
– Но кое-что, надо полагать, шло не в наилучшем виде? Что же такое Бокий мог упустить? Ведь он профаном по части подобных вещей не был.