"Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)

– Присаживайтесь, товарищ Скрябин. – Сталин указал рукой, в которой была зажата нераскуренная пока трубка, на стулья, стоящие вдоль длинного стола.
За этим столом, как загодя объяснил Николаю отец, сидели во время заседаний члены Политбюро, причем все по одну сторону: спиной к стене, лицом к окнам – и к широкому проходу между окнами и столом. По этому пространству, как по небольшой аллее, Сталин медленно ходил туда‑сюда, пока его сановники выступали с докладами. Однако сейчас Хозяин и сам устроился за столом, во главе которого для него стоял чуть более высокий, чем для остальных, стул. В глубине кабинета имелся также письменный стол самого Иосифа Виссарионовича, а чуть поодаль находилась дверь, ведущая в личные покои Вождя.
  
– Спасибо. – Коля сел и положил перед собой на стол свою папку.
– Насколько я понял, вы хотите сообщить мне нечто важное. – В тоне Сталина не было даже намека на вопрос. – Насколько я понял, дело касается аэроплана «Максим Горький», разбившегося в мае.
– Совершенно верно. – Николай подавил желание развязать тесемки на папке, чтобы извлечь ее содержимое; момент для этого еще не наступил. – Я учусь на юридическом факультете МГУ. – Сталин слегка кивнул, давая понять, что это ему уже известно. – И в течение месяца я проходил практику в Народном комиссариате внутренних дел.
– У товарища Ягоды.
– Да, можно сказать, что у него.
– И за это время вам с вашим другом удалось раскрыть дело о гибели Максима Горького?
«Он и про Мишку знает, – констатировал Скрябин. – Впрочем, ничего другого и ожидать не следовало».
В желтых глазах Сталина читалась откровенная насмешка, но не это напугало Колю, а то, как человек с трубкой произнес гибель Максима Горького – будто речь шла не о летающей пропагандистской машине, а о самом классике советской литературы – живом классике. А между тем фотографию Горького (писателя, не самолета) Скрябин видел в «библиотеке», и на этом снимке за спиной классика отчетливо просматривалась черная тень.
– Нам просто повезло. – Скрябин чуть запнулся. – Если только слово везение уместно в данном случае.
Сталин раскурил, наконец, трубку, встал из‑за стола и начал прохаживаться вдоль окон. Шаги Хозяина, обутого в сапоги из мягчайшей кожи, были совершенно бесшумны, и самым громким звуком в кабинете являлось тиканье больших настенных часов.
– Ну, что же. – Усатый человек остановился у того конца стола, где сидел Коля. – Пора вам, товарищ Скрябин, выложить карты на стол. Точнее, не карты, а то, что вы принесли с собой в вашей папке.
– Вы правы, Иосиф Виссарионович, – согласился Николай, но тут же спохватился: – Или, быть может, мне следует называть вас товарищ Сталин? Не сочтите это за дерзость, но я и вправду не знаю, как лучше к вам обращаться.
– Товарищ Сталин не гордый. – Хозяин кремлевского кабинета усмехнулся. – Он на любое обращение откликнется.
– Тогда, Иосиф Виссарионович, взгляните на это. – Коля взялся за концы завязанной бантиком тесьмы. – Только очень вас прошу: не прикасайтесь руками к тому, что увидите. Вам это предупреждение может показаться странным, но, когда я объясню, в чем дело, вы всё поймете. – И, потянув за завязки, студент МГУ жестом фокусника раскрыл папку.
Сталин встал у Николая за плечом, и тот не мог видеть выражения его лица. Однако по воцарившемуся молчанию легко было понять, что Хозяин, по меньшей мере, удивлен: в папке поверх конвертов с фотоснимками и исписанных листов бумаги лежали три пачки папирос «Беломорканал».
– И что это значит? – Сталин, пренебрегая предостережением, потянулся к папиросам, но Николай быстро сдвинул папку в сторону и произнес резко:
– Не трогайте!
– Они что – отравлены? – В голосе Хозяина Коле послышалось скрытое удовлетворение.
– Нет. По крайней мере в общепринятом понимании этого слова. Какие‑либо токсические вещества – кроме никотина, разумеется, – в них отсутствуют, это точно: сегодня я носил одну пачку на анализ в химическую лабораторию МГУ. То, что осталось после проведения исследований, пришлось уничтожить. – (Остаток той папиросы, которая использовалась для анализа, и впрямь был уничтожен.) – Таким образом, у меня остались три пачки.
– Из четырех?
– Думаю, что как минимум – из шести. А может, изначально их было и больше, но мне известна судьба только еще двух.
– И какое это имеет отношение к «Максиму Горькому»? – Сталин указал на папиросы – теперь уже не рукой, а чубуком трубки.
– Самое прямое. Летчик Благин, который на своем истребителе врезался в «Горький», очень любил папиросы «Беломорканал». Так, во всяком случае, говорят его сослуживцы. А перед началом того рокового полета Благина засняли кинодокументалисты, приехавшие на Центральный аэродром. Эту пленку затем изъял НКВД, и нам с Михаилом Кедровым удалось отыскать ее на Лубянке. Там – в одной не совсем обычной фотолаборатории – с этой пленки сделали множество фотографий, и некоторые из них я рискнул взять. Что, наверное, было не очень правильно. Но теперь я принес эти фотографии вам. Вот, взгляните.
Коля вытянул из‑под папирос – осторожно, чтобы не коснуться пачек «Беломора» руками, – конверт из плотной коричневой бумаги, а затем извлек из него три не очень четких карточки. На них был запечатлен легкий истребитель «И‑5» и два человека возле него: один – в летной форме, другой – в мундире НКВД со знаками различия комиссара госбезопасности 3‑го ранга. При этом чекист (лицо его вышло почти несмазанным – Коля выбрал кадр, запечатлевший тот самый момент) передавал летчику маленький предмет квадратной формы.
– Это – Николай Благин? – Сталин ткнул чубуком теперь уже в снимок, метя в пилота.
– Он, – кивнул Скрябин. – Но главное – кто рядом с ним и что он передает ему.
– Передает, как я понял, пачку «Беломора»?
– Именно так. Вот увеличенный снимок. – Николай достал еще одну фотографию, на который маленький предмет стал четко различимой папиросной пачкой. – А человек, передающий папиросы Благину, – это Григорий Ильич Семенов. Я познакомился с ним, когда был на практике.
– Григорий Ильич Семенов, – Сталин повторил это имя, глядя на Скрябина с нескрываемым удивлением – словно только теперь он по‑настоящему заметил своего посетителя. – Вы хорошо его помните?
– Конечно. – Теперь настала очередь Коли посмотреть на Хозяина удивленно.
– А вот товарищ Ягода помнит его не очень хорошо, – с коротким и непонятным смешком произнес Сталин. – Но, конечно, это ведь не товарищ Ягода убил Семенова. Я так думаю, его убили вы.
Коле только в первый момент показалось, что это был вопрос.
7
Воспоминания Анны о вчерашнем походе длились недолго и не смогли отвлечь ее от мысли: что именно происходит сейчас с Николаем Скрябиным – если, конечно, он жив? Впрочем, бывшая летчица почти уверилась, что это так. Если б он умер, ее ощущения в отношении него стали бы иными – может быть, не такими тревожными. Может быть, ей даже стало бы легче, если б она знала, что его больше нет.
– Не смей так думать, – пробормотала она вполголоса, – не смей, навлечешь на него беду…
Но – что там говорить: беду она на него и так уже навлекла. И было слабым утешением думать, что не она втянула его в эту историю, а мерзавец Стебельков. Коля не просто подвергался смертельной опасности: он вступил в игру с самой Смертью. В такой игре победить нельзя; вопрос лишь в том, сколько времени ты продержишься против своего соперника?
Анна и сама играла уже восемь лет – с тех пор, как отец позвал ее на одно из собраний оккультной секты, которая затем переродилась в нечто гораздо большее. И, конечно, Анна вступила в это сообщество, как могло быть иначе? А затем – ее даже не просили отправиться в Москву: она сама вызвалась искать конкурентов – оккультистов, окопавшихся на Лубянке. Что же было сокрушаться теперь, когда она их нашла? Сначала – Стебелькова, а через него – всех остальных?