"Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)

Купеческий сын шагнул через порог, держа двумя руками, наперевес, тяжеленный прут из кладбищенской ограды. Да так и застыл на месте, отказываясь верить собственным глазам. И это после всего, чего он навидался сегодня!
Такого разгрома в священном для его семьи месте Иванушка даже и вообразить себе не мог. Казалось, какой-то злобный великан прошёлся здесь, круша всё кувалдой: куски гранита валялись там и сям, а под саркофаг Иванушкиного деда будто подложили свою бомбу народовольцы. Однако сильнее всего купеческого сына поразили две вещи.
  
Во-первых, в фамильном склепе Алтыновых находились теперь как минимум трое посторонних покойников. Как минимум – поскольку точно посчитать Иванушка сумел только тех, кто был целым. Не являл собою разрозненных частей тел. Первыми двумя оказались мужик и баба, сцепившиеся на полу – у обоих в черепах зияли проломы, и оба лежали недвижно. А третьим был мальчик лет восьми – и у него из виска торчала рукоять карманного ножа, который Иванушка мгновенно опознал: то была вещь его отца. Мальчонка тоже не делал никаких поползновений подняться – идея разить в голову явно подтверждала свою правильность.
Но было ещё и во-вторых: Митрофана Кузьмича Алтынова внутри не обнаружилось. Ни живого, ни, слава Богу, мёртвого. Как не было нигде видно и тела, которое могло бы принадлежать Иванушкиному деду, Кузьме Петровичу. И последнее открытие отчего-то показалось Иванушке не менее зловещим, чем исчезновение его отца.
– Он ушёл отсюда и забрал с собой деда? – прошептал купеческий сын, пробуя собраться с мыслями. – Но почему дверь была закрыта, хоть и едва держалась? И почему я не заметил, как батюшка уходил?
«Ну, – тут же оборвал себя Иванушка мысленно, – я мог ничего не заметить, потому что крушил головы мертвякам. Но вот как батюшка мог не заметить меня, когда выходил отсюда?»
Между тем Эрик протиснулся между ногой своего хозяина и дверным косяком, рысцой обежал помещение, не обращая ни малейшего внимания на покойников с изувеченными головами, а потом принялся обнюхивать большой кусок гранита с острым краем, валявшийся у стены.
– И что, спрашивается, я должен теперь делать? Возвращаться домой? Искать батюшку здесь? – прошептал Иван Алтынов, а потом прибавил, вряд ли сам отдавая отчёт в том, что он говорит: – Пифагоровы штаны на все стороны равны…
2
Зину пугало до дрожи в коленках то, чем она сейчас занималась. И она даже не могла сказать, чего она боялась больше. Того, что все эти бабкины приёмчики не возымеют никакого действия? Или того, что действие они возымеют, но при посредничестве таких сил, какие навсегда погубят её, Зины Тихомировой, душу?
Однако, пока она возилась с бабкиными куклами, произошло нечто, напугавшее поповскую дочку в сто раз сильнее.
Она приспособила одну из кукол своей бабки не только под изображение Ванечки. Для верности Зина придала нескольким куколкам вид умирашек: выпачкала грязью и паутиной их одежду, поотрывала некоторым руки или ноги, словно лапки – пойманным мухам. И приговаривала при этом:
– Вы все теперь на Духовском погосте. И всех вас сокрушит раб Божий Иван!
Вот только, когда девушка откручивала тряпичную руку одной кукле – облачённой в очень красивое шёлковое платье лазоревого цвета, – приключилась неприятность. Зина сама не заметила, в какой момент кукла в лазоревом платье пошевелилась. Спохватилась поповская дочка лишь тогда, когда кукла вдруг раззявила рот, только что просто нарисованный красной краской на её лице. А в следующий миг невесть откуда взявшиеся кукольные зубы сомкнулись на правом запястье Зины.
Девушка вскрикнула и отдёрнула руку. А в мелких, словно пшено, кукольных зубах остался большой кусок Зининой кожи с какими-то красноватыми волоконцами на ней. Поразительное дело, но Зина даже не ощутила при этом боли. Она словно во сне увидела, как хлынувшая из раны кровь заливает рукав её белого кисейного платья. А заодно и пачкает лазоревый шёлк на самой кукле.
Зина схватилась за повреждённое правое запястье целой левой рукой. И пунцовые потёки тут же заструились между её пальцами. Но боли по-прежнему не было. Зато правую руку поповской дочки словно бы прохватывало сильным морозом. И непонятное обморожение очень быстро ползло от кисти к локтю.
А тем временем кукла в лазоревом платье не выплюнула кусок Зининой плоти, отнюдь нет! Каким-то образом она втянула откушенную часть себе в рот и даже попробовала её жевать: кукольное личико ходило ходуном, словно её челюсти смыкались и размыкались.
– Ах ты, гадина! – выпалила Зина. – Что ж ты делаешь-то?..
Поповская дочка ничуть не удивилась бы, если бы кукла ей ответила. Да что там: она ожидала от неё ответа. Однако вместо этого кукла встала на свои тряпичные ножки – их Зина, увы, не оторвала! И неуверенно, враскачку шагнула к укушенной ею девушке, оставляя крохотные следы на пыльном полу чердака. При этом кукла издавала свистящие звуки, похожие на протяжные вздохи.
Зина, до этого сидевшая на полу, вскочила на ноги. И что было сил пнула кусачую гадину в голову, так, что та отлетела к Агриппининому сундуку. Будь у куклы фарфоровая голова, она непременно раскололась бы. Однако бабкины куклы были целиком тряпичными, пошитыми ею самой. И при ударе с лазоревой ничего не случилось. Зато Зинина кровь из повреждённой руки тут же залила подол платья и мелкими росинками разбрызгалась по полу. А онемение, охватившее правую руку поповской дочки, стало таким, что девушке почудилось: от локтя и ниже это уже не её рука, а пришитое прямо к живой плоти берёзовое полено.
– Пропади ты пропадом, гадина! – повторила Зина, ощущая не только беспредельный страх, но и ошеломляющий, прежде ей неведомый гнев.
Она подскочила к однорукой мерзавке в лазоревом платье, которая снова пыталась подняться. И наступила на тряпичную голову – смяла её в лепёшку, вдавила в доски пола, принялась утюжить ногой.
– Сдохни, сдохни… – повторяла Зина, тяжело дыша; сердце её стучало часто, как у канарейки, и всё тело пробивала дрожь.
Поповская дочка раз десять прошлась своей туфелькой по тряпичной кукольной голове. И только после этого лазоревая перестала шевелиться – замерла без движения, став похожей на диковинную птицу, побывавшую в лапах у кошки.
Кое-как отдышавшись, Зина сунула руку в карман платья, вытянула оттуда батистовый носовой платочек и принялась левой рукой перетягивать рану на правом запястье. Кровь больше почти не текла, но оледенение, этой раной вызванное, стало подниматься уже от локтя выше – к Зининому плечу. Голова у девушки начала кружиться, перед глазами замелькали тёмные пятна. И Зине пришлось опуститься на бабкин сундук, не то она непременно упала бы – не удержалась бы на ногах.
– Я схожу с ума, – прошептала поповская дочка, не узнавая собственного голоса: он показался ей надтреснутым, как старая фарфоровая чашка, – или уже сошла… Этого всего просто не может быть…
Но ровно в тот момент, когда она закончила накладывать себе повязку, Зина услышала вдруг другой голос: голос её бабки Агриппины. Так ясно услышала, словно та находилась рядом с ней на чердаке.
– Ты должна найти настоящую, – проговорила ведунья. – Ту, в которую обратилась эта лазоревая. И поразить её в голову. Не сделаешь этого – сама станешь такой, как она. И поспеши! Времени у тебя – до захода солнца!
3
Иванушка отбросил чугунную пику, склонился над поверженным мальчонкой и с усилием выдернул отцовский ножик из его головы. Дополнительное оружие уж точно не стало бы лишним. Лезвие ножа высвободилось с мерзким скрежетом, так что у Иванушки разом заныли все зубы. И было это лезвие перепачкано чем-то серо-бурым. Купеческий сын на секунду замер: не оживёт ли мертвяк снова? Но – нет: похоже было, что тот упокоился бесповоротно.
  
Тут Эрик издал протяжный, взволнованный мяв, и купеческий сын мгновенно, не раздумывая повернулся к входу в склеп. Однако сорванная с петель дверь лежала на прежнем своём месте, и никто не пытался проникнуть внутрь сквозь пустой дверной проём. Иванушка осмотрелся, выискивая взглядом своего кота – да так и замер с разинутым от изумления ртом.