Поручик Романов (СИ)
…Стрельба на противоположной стороне реки не умолкала — казаки и монголы продолжали наскакивать на пехотные цепи, но прорваться, похоже, не удавалось: неприятельская оборона держалась. Для победы остро не хватало самого главного, решающего удара…
И Романов, наконец, приказал:
— Ладно, по коням! — махнул он Евдокименко.
Тот весело блеснул глазами и, пригнувшись, понесся к своим конникам, за ним едва поспевал подъесаул Коленчук. Дима через секунду тоже последовал за ними — порысил к танкам. Добежал, громко крикнул, чтобы все слышали (маскироваться уже смысла не имело): «К бою!» Взревели моторы, и три тяжелых «Владимира», следка качнувшись на гусеницах, начали медленно вползать из-за бархана.
Романов вскочил в свой танк и бросил мехводу Овсиенко: вперед! «Добрыня» резво тронулся с места и встал позади КВ, уже выстроившихся танковым клином. Рядом с ним вскоре оказался и «Добрыня» Олежко. Прорыв начался…
Шум оружейной и пулеметной стрельбы какое-то время маскировал рев моторов, поэтому дозорные в боевом оцеплении заметили «Владимиры» не сразу: их внимание было целиком направлено на тот берег, где не прекращалась яростная пальба, но, в конце концов, они увидели неспешно выползающие из-за бархана КВ и с отчаянными криками, размахивая руками, побежали к своим, предупреждая об опасности.
«Владимир» вышли на ровное место и стали набирать скорость, за их спинами прятались «Добрыни». Забайкальские казаки и всадники капитана Мэнгэна пока тоже держались в тылу: надо сначала протаранить неприятельскую оборону, а потому же настанет время для лихой кавалерийской рубки…
Но, как только броневые машины показались из-за бархана, пейзаж впереди резко изменился — небольшие песчаные холмики вдруг зашевелились и стали раскрываться. Догадка Романова оказалась верной — это были хорошо замаскированные артиллерийские позиции. Японцы вырыли в песке неглубокие капониры, поместили туда противотанковые пушки вместе с расчетами и замаскировали сверху фанерными щитами, раскрашенными в серо-желтый цвет — под цвет пустыни. Да еще сверху прикрепили колючие кустики — как будто всю жизнь здесь росли. И, когда российские танки подошли достаточно близко, артиллеристы выскочили из своих укрытий, мгновенно сбросили фанерную маскировку и приготовились открыть огонь.
Но экипажи 'Владимиров это нисколько не смутило, и они, не сбавляя скорости и не сворачивая, продолжили идти прямо на батарею. Грянули первые выстрелы, снаряды ударили по броне и, как и думал Дмитрий, не смогли ее пробить — лишь рикошетили и отлетали в сторону: японским 37-мм болванкам толстая, крепкая броня КВ оказалась абсолютно не по зубам. Конечно, радости от этих попаданий было мало (внутри танка все гудело и звенело), но никакого вреда машине и экипажу они не причинили.
Зато ответный пушечный (осколочно-фугасными) и меткий пулеметный огонь (точными, короткими очередями) заставил орудийную обслугу пригнуться и попрятаться — кто где сумел. Не прошло и двух минут, как первый «Владимир» вломился на вражеские позиции, смял стоявшее на его пути орудие и пошел дальше, не притормозив даже ни на мгновение. Ни к чему: экипаж точно знал, что вражеская пушка уже не опасна — это просто груда искореженного металла. Два КВ слева и справа повторили его маневр, расправились с соседними «тридцатисемимиллимитрвками». Японские солдаты поняли, что не смогут сдержать прорыв мощных броневых гигантов, и начали в панике отступать, побежали в сторону своей переправы.
Наконец настало время для лихой кавалерийской рубки: казаки Евдокименко и всадники Мэнгэна вылетели из-за спин «Владимиров» и, разделившись на два потока, понеслись в атаку. Есаул повел своих ребят налево, вдоль реки, чтобы скорее прорваться к понтонам и затопить их, а монголы, как и договаривались, взяли гораздо правее, отрезая переправу от основных сил полковника Ямагата. Казаки легко догоняли бегущих в панике японских солдат, ловко рубили их шашками или насаживая, как жуков, на длинные деревянные пики. Или просто сбивали с ног и потом топтали лошадьми. Пленных не брали — незачем, некогда с ним возиться. В результате из почти тридцати японских противотанкистов уцелели очень немногие.
Но, как выяснилось, в панике побежали не все: одна крайняя пушка, каким-то чудом оставшаяся целой во время танкового прорыва, всё еще стреляла. И, если для КВ она не представляла почти никакой угрозы, то для шедших следом «Добрынь» была довольно опасна. Ее командир, молодой, двадцатилетний сержант Ямэдэ Хаято, проявив завидное хладнокровие и выдержку, продолжил твердо руководить своим расчетом. Он не испугался страшных русских машин, не позволил людям отойти, спасаясь бегством, а заставил их сражаться. Чтобы показать пример, Ямэдэ сам занял место наводчика и начал отдавал короткие, жесткие приказы: принеси снаряд, заряди орудие, тащи следующий, тоже бронебойный… И стрелял, стрелял по русским танкам.
Именно под ее огонь и угодил «Добрыня» Романова — он как раз шел на левом фланге атакующих (танк Олежко добивал уцелевшие орудия с правой стороны). Первый вражеский снаряд лишь скользнул по крутому боку и ушел в сторону, зато второй угодил точно под башню и заклинил ее. Сильный удар потряс «Добрыню», машину резко повело в сторону, она даже немного накренилась, но, к счастью, мехводу Овсиенко удалось быстро выровнять ее и вернуть на прежний курс. Стальная болванка, к счастью, не пробила броню (из-за чего мог вспыхнуть пожар), а лишь намертво застряла под башней. «Добрыня» Романова вполне мог драться дальше: орудие и пулемет не повреждены, двигатель работает (ревет, как зверь!), машина не потеряла управление, весь экипаж цел.
И Дима приказал мехводу:
— Бери прямо на этого гада, раздавим его к чертям собачьим!
Овсиенко злорадно улыбнулся («Ну, макаки, теперь вы получите по полной!»), налег на рычаги и повернул машину на вражеское орудие. Надо добить расчет, вмять в песок, растереть в пыль. И он сильнее нажал ногой на педаль газа…
Глава 32
Глава тридцать вторая
Низкое, приземистое орудие быстро приближалось, Дмитрий отчетливо увидел белое, словно мел, лицо солдата в зеленой форме — тот, словно статуя, застыл неподвижно у щитка, парализованный страхом, не в силах сдвинуться с места. Другой, наоборот, вдруг рванул с места и побежал прочь, нелепо размахивая руками, но через секунду его срезала пулеметная очередь, выпущенная башенным стрелком Савинковым.
И в это время в танк что-то тяжело, сильно ударило — прямое попадание. Ямэдэ Хаято все-таки сумел точно прицелиться… Романов со всего маху ударился грудью об орудийный замок, а лбом одновременно — о броню. Хорошо, что шлем немного смягчил удар, но все равно было очень больно, из глаз полетели искры, он даже на короткое время отключился. Машина резко дернулась и встала, как вкопанная, будто налетев на каменную стену, двигатель заглох, в башне повисла очень нехорошая, какая-то напряженная тишина.
Через секунду Дима пришел в себя, осмотрелся: пожара вроде бы нет, ничего не горит, ничто даже не дымится, но лобовая броня, похоже, пробита. Башнер Савинков без сознания — сидит, бессильно уронив голову на грудь, но, судя по всему, все-таки жив. А вот Овсиенко не повезло — убит наповал. Это было совершенно ясно: его сломанная, безвольная фигура упала на панель управления, а руки, недавно крепко державшиеся за рычаги, бессильно повисли вдоль туловища…
Бой, судя по звукам, все еще продолжался, российские танки наступали, давили врага, и Дмитрий решил — нужно драться. Он не имеет права выходить из боя… Первая задача — завести мотор, вторая — двигаться дальше, к переправе. Романов извернулся и боком сполз вниз, в отсек управления, отодвинул, насколько мог, мертвого мехвода в сторону, кое-как пристроился на сиденье, с трудом, но сумел дотянуться ногой до педалей. Отлично, теперь нужно нажать на стартер, проверить двигатель. К счастью, тот тут же завелся — привычно низко, утробно, довольно заурчал. Прекрасно, танк живой! Романов выжал педаль сцепления, дернул за рычаги и повел подбитую, но всё-таки способную сражаться машину вперед. Не беда, что орудие и пулемет молчат (стрелять их них некому), зато нас есть в запасе гусеницы, они тоже весьма грозное оружие.