Измена. Просчиталась, но...где? (СИ)

— Хорошо, милая. Отдыхай.
Кира кивнула и закрыла дверь. И я снова услышала, как щелкнул вертушек замка.
Утром Кира спала дольше обычного, но я подозревала, что на самом деле это был маневр, чтобы не пересекаться с отцом за завтраком.
— Может, заболела? — хмуро спросил Глеб перед тем, как уйти на работу. — Давай врача вызовем?
— Непременно.
Вызовем, а когда диспетчер спросит о причинах вызова, скажем: обострение подросткового кризиса и повышенная сердитость. И еще маленько покашливает.
  
— Глеб, мы разберемся. Иди.
Он ушел, и не успела я открыть ноутбук, как дочь выползла из своей комнаты.
Так и есть. Притворялась.
Я решила сразу не наседать. Вместо этого поинтересовалась:
— Тебе горячие бутерброды сделать?
Она как-то сдавленно кивнула и ушла умываться, а я, проводив ее тревожным взглядом, принялась готовить завтрак.
Я уже поела, но, чтобы не сидеть с пустыми руками и не раздражать ее, заварила себе чая с мелиссой.
— Все готово!
Кира пришла, как-то слишком скромно села за стол и, подтянув к себе тарелку, начала молча жевать, уставившись в одну точку.
Что ж тебя, девочка моя, так тревожит? Что произошло?
— Кир…
Но она опередила меня:
— Мам, а правда, что вы с папой разводитесь?
Я едва не поперхнулась. Благо, к этому моменту успела сделать глоток, иначе фонтан был бы на всю кухню.
— С чего ты это взяла, милая? — спросила я, ласково улыбаясь.
А у самой внутри застучало, загремело и с каждым ударом сердца все сильнее сдавливало виски.
— У него… — Кира замялась, покраснела, а потом выпалила, — у него новая женщина. И ребенок новый будет!
Звезде-е-ец.
Полный звездец.
Полнейший.
Не знаю, как мне удалось сохранить невозмутимое выражение лица и не начать в истерике трясти дочь и, брызгая слюной, орать, откуда она это узнала.
— Почему ты так говоришь? Ты что-то видела? С кем-то разговаривала?
Она, насупившись, молчала и рассматривала свои дрожащие ладони.
— Кир, послушай меня… посмотри на меня.
Она подняла взгляд, в котором блестели испуганные слезы. Вроде взрослая уже, самостоятельная, а сейчас выглядела как потерянная малышка.
— Это очень серьезные слова, Кир. Я хочу узнать, почему ты их сказала. Это важно.
Если Глеб где-то засветился с Ольгой, то все. Ему хана. Плевать на мое разбитое сердце – справлюсь, залатаю и дальше пойду с высоко поднятой головой, но если он мне ребенка сломает своими гульками, то я его просто в порошок сотру.
— Кир?
Она задышала часто и надрывно, будто вот-вот заревет, а потом уткнулась лицом в ладони и простонала:
— Мне Соня сказала.
— Соня? — я пока ничего не понимала. И все силы уходили на то, чтобы держать себя в руках. — А она откуда взяла?
У меня подгорало от желания скорее докопаться до правды, но приходилось тормозить коней, чтобы не напугать Киру своей реакцией.
Дочь еще немного помолчала, собираясь с духом, потом начала через силу говорить:
— Ей письмо прислали, в котором написано, что у Киры Прохоровой… то есть у меня… папа завел себе вторую семью. А первую не бросает из жалости, хотя они все его бесят и под ногами путаются.
Значит, письмо…
Стыдно признаваться, но у меня немного отлегло от души. Ситуация, конечно, хреновая, но по крайней мере это не Глеб. Вернее, все равно Глеб, но… Тьфу. В общем, все сложно.
— Кир, а ты не думала, что это письмо могло быть отправлено кем-то… например… не совсем адекватным.
Например, беременной сукой, которая рассчитывала долго и счастливо кормиться за наш счет, а получила от хрена уши.
— Я так и сказала Соне. А она письмо показала и фотографии, — она еще сильнее покраснела и, дребезжа голосом, простонала, — на которых папа и правда с другой. Они там… они…
Не дай бог там то, о чем я подумала. Вот просто не дай бог.
Кира жалобно шмыгнула носом:
— Я как увидела это, разозлилась. Наговорила Соне гадостей, сказала, что она дура и идиотка. Что она специально все это придумала, чтобы меня позлить… Но это ведь не она? Это папа? — она уставилась на меня с таким отчаянием, что я сама чуть не заревела.
Что сказать в такой ситуации? Соврать или сказать правду, которая напрочь разобьет сердце ребенка?
Я выбрала ложь.
— Значит так, Кир, я понятия не имею, что все это значит. Сейчас завтракаешь, и мы вместе едем к Соне. Я хочу лично взглянуть на эти письма и разобраться, что за сволочь их прислала.
С самым несчастным видом дочь кивнула и принялась без аппетита жевать бутерброды.
А я кипела. Не просто кипела. Клокотала, как расплавленное нутро вулкана, проклиная себя за наивность. Я-то думала, что эта дрянь, наконец, поняла, что к чему, и отвалила, но нет. Не удалось зайти через меня, она пошла через дочь. Сука белобрысая.
Мы отправились к Сонечке. Всю дорогу Кира молчала, отвернувшись к окну, а я даже боялась представить, что за мысли зрели в ее прекрасной детской голове. Страшно.
Притормозив у Сониного дома, я взяла дочь за руку:
— Все будет хорошо, Кир. Мы во всем разберемся.
Она криво, сквозь плохо скрываемые слезы, улыбнулась:
— Ты такая… спокойная, мам.
Знала бы ты, милая моя, чего мне стоили эти силы. Врагу не пожелаешь.
— Я просто не люблю раньше времени расстраиваться, — я погладила ее по щеке, — идем.
В домофон ответила Сонина мама. И судя по тому, как жестко звучал ее голос, нашему появлению были не рады.
Еще и с этим разбираться…
Я выдохнула, натянула доброжелательную улыбку и, крепче сжав потную ладошку дочери, шагнула вперед.
Я справлюсь. Другого выбора нет.
— Ничего не бойся, — шепнула я дочери за мгновение до того, как дверь открылась.
На пороге стояла Тамара – мать Сонечки, за ее спиной маячила сама Сонечка. Вид у нее был насупленный, впрочем, как и у моей Киры.
Такой вот дочерне-материнский слет хмуробровых.
— Добрый день, — произнесла я, надевая сдержанную улыбку, — мы можем поговорить? У нас возникли семейные проблемы, и нам очень нужна ваша помощь. Без вас мы не справимся.
Я специально зашла с этой стороны, чтобы снизить градус напряжённости.
Взгляд Тамары едва заметно изменился, однако голос все равно прозвучал холодно и колюче:
— Ну, давайте поговорим, — она посторонилась, пропуская нас в квартиру.
Я зашла первая, за мной, словно тень, проскользнула Кира.
— На кухню проходите.
Мы разулись и прошли за Тамарой вглубь квартиры. Обычной такой квартиры, без золотых унитазов и канделябров, но уютной. В каждом уголке чувствовалась любовь хозяйки к своему дому.
На кухне мы сели за большой круглый стол, и чтобы избежать ненужного молчания, я заговорила первой:
— Во-первых, я хочу извиниться за столь внезапное вторжение и за резкость своей дочери. Да, Кир?
Он шмыгнула носом и пробухтела себе под нос:
— Соня, прости.
Так себе раскаяние, конечно, но для начала хватит.
— Во-вторых, я бы очень хотела увидеть, что за письма присылают незнакомые люди нашим детям. И что там за фотографии.
Бросив на Киру обиженный взгляд, Соня вспыхнула, а Тамара удивленно подняла брови:
— Какие фотографии?
— Соня вам не рассказала? Ей пришло письмо с неизвестного адреса, в котором написано, что у папы Киры, моего мужа, есть другая женщина. И в подтверждение этого приложены какие-то фотографии.
Она вопросительно посмотрела на дочь:
— Мне об этом ничего не известно. София сказала, что поругалась с Кирой, потому что та начала просто так ее обзывать.
— Не просто…
— Тсссс, — я предупреждающе сжала колено дочери, чтобы погасить очередной виток назревающего скандала, — давайте спокойно во всем разберемся. Сами видите, кругом недопонимание.
  
Тамара хмурилась все сильнее, потом кивнула:
— Сонь, неси ноутбук.
— Мам…
— Неси!
— Да, бли-и-и-н, — девочка вскочила из-за стола и, сердито топая босыми пятками, выбежала из кухни.