Детективные истории эпохи Мэйдзи
Тэнроку весьма обрадовался. О такой просьбе он мог только мечтать. Он тут же вызвал Канду Масахико и передал ему разговор. Канда, могущественный делец, соперничал с Кано Гохэем: тот поддерживал Уэдзуми, а Канда – Тэнроку. Такие предложения поступают раз в жизни. Услышав его, Канда обрадовался еще больше, чем Тэнроку.
Так началось противостояние двух группировок, и вскоре тайное стало явным – слухи о закулисных интригах достигли политиков, и даже Кайсю уже был в курсе.
И сейчас, когда X и Z открыто противостояли, казалось логичным, что Х, из духа противоречия, легко пойдет на просьбу правительства Японии и даст пять миллионов фунтов, но они тянули время. Причины были весьма разные, но в народе ходили слухи, что посол Х, Чалмерс, увлекся дочерью Кано Гохэя – О-Риэ (ей тогда сравнялось восемнадцать) – и намекнул о своих чувствах премьер-министру Уэдзуми. Оба, Уэдзуми и Гохэй, обливаясь потом, уговаривали О-Риэ проявить благосклонность, даже унижались перед ней, но та наотрез отказалась, причем в выражениях, не совсем подобающих выпускнице Гакусюин:
– Знаете что? Приходите-ка позавчера!
На самом деле страна Х обеднела из-за внутренних неурядиц и не могла позволить себе еще и конфликт со страной Z. Но в те годы винили во всем О-Риэ.
Ходил даже следующий анекдот. Чтобы уломать девушку, надо, как в дипломатии, иногда поболтать о том о сем, поэтому Дзэнки показал ей драгоценную восковую спичку и сказал:
– Это импортный фосфор, спичка, подарок посла Чалмерса. В отличие от японских, зажигается от чего угодно. Редкость даже на Западе!
Он дал одну О-Риэ, а вторую чиркнул о подошву своего ботинка, демонстрируя, как она загорается.
– О, какая диковинка! Дай-ка, дядя!
О-Риэ, сверкая глазами, вскочила со стула, в мгновение ока схватила Уэдзуми за лысину и с силой чиркнула спичкой о его голову, но, вопреки ожиданиям, та не загорелась.
– Вот обманщик! – воскликнула О-Риэ и отбросила спичку.
Уэдзуми, за свой вспыльчивый нрав получивший прозвище Министр Гром, в этот раз проявил невероятное терпение, и, даже несмотря на след от спички на лысине, только улыбнулся.
Переговоры то ли зашли в тупик, то ли близились к завершению – и как раз в этот момент Кано Гохэя убили. Причем на балу в собственной резиденции.
Бал в доме Гохэя, возможно, тоже был частью плана. После того как Франкен пригласил Тэнроку и Канду, Гохэй стал заметно нервничать. По слухам, он каждую ночь тайно посещал комнату дочери, падал на колени, плакал и умолял ее уступить.
– Ненавижу я эти проклятые балы, – мрачно пробормотал Кайсю, не в силах разобраться в этом клубке загадок. – Странно, что все ключевые лица собрались в одном месте. Хотя, возможно, странность не в этом, а в том, что бал проходил в доме Гохэя. Если я потороплюсь с выводами, Синдзюро только посмеется. Расскажи-ка лучше все по порядку. И постарайся не перепутать, каменная башка!
– Слушаю и повинуюсь! – Тораноскэ, полный решимости, почтительно поклонился. У него был давний счет и к Синдзюро, и к Хананое Инге – и теперь, с помощью Кайсю, он надеялся задать им перцу. Поэтому, собравшись с мыслями, он медленно и обстоятельно повел рассказ.
* * *Изначально костюмированный бал собирались проводить в Рокумэйкане. Однако Гохэй, следуя духу времени, выстроил прекрасный банкетный зал и несколько раз уже использовал его по назначению, однако в глубине души считал, что он недостаточно хорош для большого приема с министрами и иностранными послами. Воспользовавшись советом, он решил устроить бал в своем особняке. Гохэй понимал, что хотя его зал и уступает Рокумэйкану, но и недостойным его назвать нельзя, и втайне был вполне доволен.
Жену Гохэя звали Ацуко, она была дочерью знатного даймё [10] и ей минуло двадцать семь лет. Само собой, она приходилась мачехой О-Риэ. Настоящая мать О-Риэ умерла от болезни, оставив после себя дочь и сына Мантаро. Мантаро учился в Кембридже и только что вернулся на родину. Этот бал-маскарад, хотя формально и не считался таковым, втайне задумывался Гохэем как праздник в честь исполнения заветного желания – возвращения Мантаро на родину и представления его обществу как настоящего японского джентльмена. Главной целью было именно семейное событие, хоть и не афишируемое, и Гохэй постепенно пришел к мысли, что благоразумнее будет устроить бал в доме, а не в Рокумэйкане.
Утром О-Риэ позвали к Ацуко. Та обычно вставала только после полудня, никогда не завтракала вместе со всеми и не провожала мужа, Гохэя, на службу.
– В какой костюм ты нарядишься сегодня вечером? – спросила Ацуко у падчерицы.
– Я не собираюсь наряжаться.
– А маску наденешь?
– Нет. Не люблю маски. И балы тоже терпеть не могу. Поэтому сегодня вечером я пойду с друзьями на урок верховой езды.
Какая нелепость! Ацуко, дочь даймё, обладала властным и резким характером. Она мгновенно закипела, словно собиралась ударить О-Риэ, и ее глаза вспыхнули зловещим свинцовым блеском.
– Твой костюм уже приготовлен. Ты будешь Венерой в купальне, как на известной западной картине. Когда Мантаро-сама вернулся из-за границы, он привез терракотовую вазу. Ты накинешь на себя длинную мохнатую накидку, возьмешь вазу и будешь грациозно прогуливаться по берегу, будто ищешь уединенное место для купания. А потом…
Тут Ацуко уставилась на О-Риэ так, словно собиралась испепелить ее взглядом:
– Если господин Чалмерс возьмет тебя за руку – а он будет одет как мусульманский султан, – ты проведешь его в тихую тенистую часть сада, достанешь из вазы виски и угостишь его!
Что за странная картина – Венера в длинной мохнатой накидке и султан в одеяле на голое тело, пирующие на лужайке! Хуже не придумаешь – ведь одно неосторожное движение, булавка соскользнет и оба, как в стриптизе, окажутся голыми.
Ацуко, конечно, не была приспешницей Дзэнки или Гохэя, но стоило ей внезапно втянуться в это дело, как тут же проявился ее высокомерный и своевольный нрав дочери даймё.
– А я… А я достану из вазы кобру! – О-Риэ сверкнула глазами на мачеху, ловко увернулась и убежала.
Однако Ацуко, как дочь даймё, унаследовала у поколений предков бдительный дух и поныне не забыла, как окружить себя соглядатаями, назначить сторожа и подослать шпиона. Она расставила верных служанок на всех ключевых постах, и О-Риэ не удалось сбежать.
Гохэю следовало вернуться пораньше, чтобы принять гостей, но его все не было. Когда собралось уже около половины приглашенных, он наконец примчался на рикше, запыхавшийся и взволнованный, и ввалился через черный ход.
– Фух, чуть привидение не испугало! Да не может быть, что он жив!.. – Вытирая пот со лба, он пробормотал что-то загадочное, затем наспех проглотил три чашки риса, переоделся в носильщика из Хаконэ и ворвался в бальный зал. Можно сказать, что он мастерски вжился в образ, но ему было не до актерства. Ладно неуважение к гостям – он подвел своего напарника. А именно: начальника столичной полиции Хаями Сэйгэна. Этот здоровенный детина, которому предстояло стать вторым носильщиком, ждал Гохэя у паланкина и уже терял терпение. Вспыльчивый и грубый, этот пьяница идеально подходил на роль душителя воров – а на международной арене неизменно позорил страну. При этом он обожал приемы и, если ему запрещали появляться в обществе, впадал в смертную тоску, поэтому его приглашали.
Когда Гохэй наконец примчался, Сэйгэн, оставив носилки в тени, стоял не у главного входа, а у черного, через который вносили блюда прислужницы, и останавливал их, нагло выпрашивая выпивку и закуски. Увидев Гохэя, он рявкнул:
– Эй! Пришел! Пришел уже! Бери давай передние оглобли! Я задние возьму. Только смотри, мужиков не сажай! Только красоток! А если мужика сунешь – я его выкину, запомни!
Вот такой был начальник столичной полиции.
– Взяли! – снова гаркнул Сэйгэн, и они вдвоем подхватили паланкин и влетели в бальный зал.
Премьер-министр Дзэнки, облаченный в доспехи и шлем, с жезлом полководца в руке, выглядел весьма солидно, но на самом деле то и дело поглядывал на Чалмерса, нервничая: «Где же О-Риэ? Что она задумала? Когда появится?» Он просто не находил себе места от нетерпения.