Ползунов. Медный паровоз Его Величества. Том 2 (СИ)

— Кто позволил кирпич из шлака казённого выделывать⁈ Я в прошлый раз приказал прекратить сие производство! — полковника возмутило такое свободное обращение к нему мужика, но грозить он не решился, так как вокруг уже собрались другие рабочие и угрюмо смотрели на полковника.
— Так Иван Иваныч приказал работы продолжить, — пояснил Фёдор, — Сам начальник Колывано-Воскресенских производств наших был здесь, генерал-майор самолично, с инспекцией, он и повелел кирпич из шлака выделывать, да ещё и дополнительно, дабы на строительство посёлка заводского часть уходила.
  
— Генерал-майор? — осекся Жаботинский, но вдруг увидел за спинами рабочих того самого угодливого мужичка, — Ладно, делайте… Вон ты, — он плёткой указал на интересующего его мужичка, — Иди-ка сюда…
Мужичок с испугом протиснулся сквозь рабочих и вопросительно уставился на Петра Никифоровича.
— Пойдём-ка со мной, приказание имеется для исполнения, а ты, как я вижу, для сего подойдёшь, раз с другими не работаешь!
— Так я ж, ваше благородье… — забормотал ещё более испугавшись мужичишка, — Я ж того… на шлаке приказание исполняю…
— Ничего, подмените его пока, всё равно ты вон какой мелкий да тощий, проку от твоего исполнения приказания сего явно немного, — оборвал недоуменное бормотание мужичка Жаботинский и то поплёлся за полковником с недоуменно-испуганным видом идущего на проку за неизвестное преступление.
На выходе с заводской территории Пётр Никифорович остановился и резко обернулся к мужичку:
— Ты, как мне помнится, в прошлый мой приход довольно сообразительно угождал моей инспекции?
— Ваше благородье… моё ж дело мелкое, угодить вашему достоинству мне по положению своему ничтожному положено… — мужичок немного расслабился, понимая, что внимание полковника вызвано не гневом, а какой-то иной причиной.
— Это ты верно говоришь, — одобрительно сказал Пётр Никифорович, — А что же ты скажешь о службе своей при сем заводе? Есть ли жалобы какие на начальствующих из подлого сословия которые?
— Так оно ж разве… так вот сразу-то и не скажешь… — осторожно проговорил мужичок.
— Так, а ты не сразу, а поразмысли хорошенько, — настойчиво надавил на мужичка полковник, — Ты сам-то откуда будешь, местный или приезжий по росписям казённым?
— Так оно ж…
— Ну-ну, давай, говори, не бойся, я же ведь сразу подметил, что жизнью тебя видно потрепало, да по-христианскому моему милосердному расположению ещё в прошлый раз подумал расспрос учинить. Вот, сейчас и время подходящее подошло, да смотри только, моё расположение-то не долго длится, ежели умолчать думаешь да неправду мне изложишь ежели… Так откуда ты родом, да как сюда попал?
— Так оно ж… ваше благородье… — мужичок немного опасливо глянул в сторону заводской территории.
— Сказал же, не бойся, говори как есть! — начал раздражаться Жаботинский.
— Да дело-то моё простое… — решился наконец мужичок, — Еще в тыша семсот сорок седьмом годе, по усмотрению управителя, определен я ко окончанию второй ревизии во Пскове, где начал претерпевать на чужой стороне от пятнадцатилетнего своего возраста всякие нужды и оскорбления…
— И что ж, как ты претерпевал-то, голодом или нуждой какой другой? — подбодрил Пётр Никифорович рассказ мужичка.
— Так всячески сие приходилось-то… Притом же по скудости своей носил одежду нужную, совсем бедную да убогую… Кафтан там какой сермяжный и камзольчик суконный, да бахилки тонкие мягкие из кожи худой… Хоть иногда и сапоги приходились, да ведь всё убогие и хлипкие… А между же тем сносил одни крестьянские суконки, портянками сими суконными в лапти обуваясь…
— Так, а что ж, разве тебе по работным делам одёжу не выдавали, управляющие-то твои?
— Так звери ведь почти так одеваются в шкуру свою естественную, как мне довелось одёжу-то носить! — жалобно посмотрел на Жаботинского мужичок.
— А какому делу-то ты обучен? Или только вот шлаковые залежи разгребать умеешь? — спросил как бы с вниманием Пётр Никифорович.
— Как же, ведь Бог вдохнул мне охоту разных художеств, коими занимался и тем убегал праздности и прочих худых дел. Обучался я рисованию, желая живописного мастерства, у двоюродного по матери дяди своего Василья Арловского, бывшего при Иоакиманском девичьем монастыре дьячком, и приучась, написал на холсте две картины. Коронование написал Пресвятой Богородицы и Иосифа обручника, держащего на руках Превечного младенца Господа Иисуса Христа, кои свидетельствуют и ныне, поставленные в доме того управителя моего в горнице большой… Да ещё вот петь по нотам, ходя в архиерейскую певческую палату, этого мастерства тоже обучился тогда ж… А ещё и столярного и резного мастерства у бывших резчиков при церкви святых бессребреников Козмы и Дамиана что тоже на Запсковье-то имеется и ныне…
— Да ты, как я посмотрю, мастерствам различным обучен! — удивился Пётр Никифорович, — Поди ещё и грамоту знаешь?
— А как же! — даже с некоторой гордостью воскликнул мужичок, — И грамоте, и счёту обучен, это ж мне по чтению при певческой-то моей палате надобно следовало знать-то!
— Что ж ты на заводских работах-то здесь, как так оказался в сибирских землях-то? — полковник Жаботинский уже с неподдельным любопытством смотрел на мужичишку.
— Так оно ж… — смутился мужичок, — Оно ж… по навету, ваше благородье, только ж по навету подлому и оказался…
— Вот как? И почём навет сей состоялся? Неужто убивцем тебя обозначили?
— Да что вы, ваше благородье! — замахал руками мужичок, — Да грех-то такой разве мне возможен! Там иной коленкор состоялся… — он опять замялся, словно ему было неловко говорить о причинах своей ссылки в сибирские заводы.
— Ну? — нахмурился Пётр Никифорович, — Так и что ж за такое преступление?
— Навет, ваше благородье, навет, Христом Богом вам говорю, что навет это был! — молитвенно сложил перед собой ладони мужичок, — За рисунки скабрезные сослали, — выпалил он на одном дыхании, словно наконец набрался воли и высказал нечто неприятное.
— За рисунки? — вскинул брови Пётр Никифорович, — Это что же за рисунки такие, что аж в сибирскую работу тебя отправили?
— Так Псалтыря обнаружено было при церкве-то, ну, где певческое послушание исполнял я, а там… — мужичок опять замялся.
— Ты что ж это, подлец, кота при мне тянуть за хвост вздумал, а? — не выдержал Жаботинский и потянулся к поясу, на котором была подвешена плётка.
— Никак нет, ваше благородье, упаси меня Господь от такой грубости-то к вашему высокому достоинству! — опять испугался мужичок.
— Ну так, а что ж ты всё околотками ходишь⁈ Как есть, так и говори, чтобы прямо и ясно! Понял⁈
— Понял, ваше благородье, истинно говорю понял! — вжал мужичок голову в плечи.
— Ну?
— Так там на полях-то у Псалтыри-то той, там различные рисунки обнаружили, да так лихо исполнены они были. А из умельцев-то при церкви только я вот и оказался. На меня сей грех и навесили… Да не разобрались ведь толком-то! А мне ж оно зачем сие надобно-то было бы, сие разрисовывать-то? Там же прямо и сказать неприлично что изображено-то было…
— Ты опять в сторону меня ведёшь⁈ Что там изображено было?
— Так… оно же говорю, даже и неприлично сказать сие…
— Ничего-ничего, мне можешь рассказывать без страху, мы же может дело твоё сейчас разбираем, — веско проговорил полковник Жаботинский, — Может оно и сменить возможно окажется твоё наказание-то, уж у меня власти на сие достаточно пристало…
— Так оно же… — помялся мужичок и с видом решившегося ничего не таить человека проговорил как на одном дыхании, — Осёл там был, в одеждах священнических да литургию совершающий, а ещё и лис старый, в папских облачениях, да поучающий с амвона паству, а паства та всё одни куры да гуси со двора скотного…
  
— Так это ж… это ж католического обряда ведь дело-то изображено значит было… — недоумевая проговорил Пётр Никифорович.
— Верно, ваше благородье, истинно так! — воскликнул мужичок и вскинул перед собой руки в вопрошающем к небесам жесте, — Я ж им про то и рассудил, что, мол, какой же я рисовальщик сего смехотворного изображения, ежели даже и изображалось-то там не наше облачение, а иноверческое всё!