Ползунов. Медный паровоз Его Величества. Том 2 (СИ)

— Здесь вы правы, Модест Петрович, в сем вопросе никакого спору быть не может, — неожиданно для Рума согласился я с его словами. — Да только есть одно у меня возражение на ваши слова. Ведь так получается, что вы мужику этому совершенно ничего не оставляете, так он всегда и будет пивную избу изыскивать-то.
— Будет, совершенно без всякого на то сомнения будет! — уверенно кивнул Модест Петрович.
  
— Только ведь у любого человека имеется и другая причина в избу-то не ходить, кроме вот шпицрутенами-то наказания.
— И какая же такая причина может быть?
— Да хотя бы вот хозяйство своё домашнее, где и дети имеются, которых пристроить надобно, — я кивнул в сторону окна, за которым дымились заводские трубы плавильных печей. — Они же здесь на отработке по принуждению сейчас, по страху от вот этих самых шпицрутенов находятся, или от другого чего?
— Хм… — Модест Петрович задумался. — Сейчас уже так я сказать бы не мог, ведь это ранее было, а при вас, дорогой Иван Иванович, ситуация как-то другой стала. Ежели я бы сам с вами на запуске машины вот той же паровой не был, то может и ответил бы, что, мол, да, от страха да от принуждения сим страхом, но нынче… Нет, сейчас они там, пожалуй, не от страха одного уже трудятся…
— А отчего же тогда? Как вот вы сам думаете, Модест Петрович, отчего они там сейчас трудятся над цехом вот этим новым, да над строительством барака нового жилого?
— Полагаю, что сейчас они отчасти из уважения к лично вам трудятся, посему как наблюдают… — Рум помолчал, подбирая подходящие слова. — Заботу что ли какую-то наблюдают, пожалуй, а посему и верят вам, Иван Иванович. Вот так я отвечу на ваш вопрос.
— А иного ответа здесь и не могло быть, — спокойно и уверенно сказал я. — Любой иной ответ показал бы в человеке отсутствие наблюдательного понимания, а уж в вас мне такого подозревать не приходится, — я одобрительно кивнул штабс-лекарю. — Я вам больше скажу, уважаемый Модест Петрович, что вот на таком уважении и вере в попечение намного больше и надёжнее построить можно, чем на страхе-то одном… А что же касаемо вот этих наказаний шпицрутенами… Не по-человечески такое наказание, и это понятно любому из нас, только понятно, что и отменить его мы сейчас никак не сможем… Выход имеется пока только один…
— Выход⁈ — удивлённо посмотрел на меня Модест Петрович. — Да какой же здесь выход может иметься-то?
— Сделать так, чтобы, как говорится, и волки были сыты и овцы целы… — я опять хлопнул ладонью по аптечной стойке. — Мы жилой барак продолжим строить, но и новый плавильный цех с машиной паровой запустим как можно скорее. Ежели по выплавке никаких затруднений не возникнет, то и казённое ведомство препятствий для нашей работы чинить не станет. Фёдор Ларионович имеет прямое расположение и понимание сего дела. Уж ежели мужикам сейчас дело имеется, так пускай оно и далее так будет. А ежели свободное время, так по графику я их теперь распределяю, чтобы это время было подходящим не для избы пивной, а до деревни своей добраться и по хозяйству работы осуществить… Да и касаемо полковника Жаботинского тоже не следует многого на него возлагать, уж натура его нам понятна, а всё же поперёк начальника Колывано-Воскресенкого горного производства да ещё и генерал-майора он пойти не решится, ежели конечно в своём уме пребывает наш полковник.
— Ну… ум-то у каждого ой как лукаво устроен может оказаться, так что я бы не спешил с окончательными рассуждениями про Жаботинского-то.
— Так мы и не будем спешить, но своего не оставим, уж больно дорого нам наши успехи обходятся, чтобы их так задёшево отдавать, хоть полковнику, хоть кому другому…
  
Глава 25
 
Затейные прошения в казённые конторы были делом обычным, а составляли их, как правило, для сведения личных счётов. В таких прошениях всегда стремились затеять какое-либо разбирательство, в котором жалобщик или доносчик старался обвинить своего оппонента. Именно о таком затейном прошении и подумывал Пётр Никифорович Жаботинский, когда въехал глубокой ночью на территорию Барнаульского заводского посёлка. Конечно, самому писать сие донесение ему было не с руки, посему требовалось найти такого доносчика, который сделает это за Жаботинского, но при этом сам полковник будет вроде как в стороне. Разумеется, что затейное прошение следовало направить в Кабинет Её Величества и изложить жалобу на Ползунова, который хотя поводов и не давал, но на то и хитрость измышления дана человеку, чтобы и без повода повод надумать.
Уже войдя в свою барнаульскую служебную квартиру и громко хлопая дверьми, полковник Жаботинский был в удовлетворённом расположении духа, так как теперь у него имелся вполне конкретный план действий.
— Эй, ну-ка живо сюда пойди кто тут есть! — крикнул Жаботинский в сторону комнат прислуги.
Там, в глубине комнат кто-то зашуршал и даже уронил что-то на пол, а после в коридор высунулся заспанный мальчишка:
— Ваше благородье… — мальчишка смотрел с полусонным непониманием и это раздражило полковника.
— Ты чего, подлец, пялишься на меня, а⁈ — он погрозил мальчишке плёткой, — Ну-ка, зови давай кого из прислуги, пускай мне ужин приготовят, — малец испуганно попятился обратно в полутёмный коридорчик, — Да не надобно там огородов городить, пускай мяса холодного, да настойки подадут и достаточно, — крикнул ему вслед Пётр Никифорович.
Толстая баба принесла полковнику деревянное блюдо с холодным куском бараньего бока и миску квашеной капусты с брусникой. Она подошла к буфету и достала из него графин с настойкой. Поставила графин на стол и пробурчала хмуро:
— Вот же, ваше благородье, графинчик-то в буфете у вас имеется, — в голосе её были слышны нотки недовольного недоумения.
— Ты того… — полковник с осторожностью посмотрел на бабу, — Иди уже, сам себе налью… — он не решился грозить этой бабе, уж больно здорова и сонна она была, чего бы ещё не выкинула с дуру-то.
Отрезая и прожёвывая кусочки баранины Пётр Никифорович размышлял. Он вспомнил одного из заводских мастеровых, который при посещении полковником заводской территории суетился услужливо рядом с ним и норовил всё подсказать да подсобить. По всему виду было ясно, что этот мастеровой здесь имеет свои угодливые наклонности и мог вполне сгодиться для плана Жаботинского. Пётр Никифорович решил, что завтра разыщет этого мужичка и проведёт с ним предварительную беседу, прощупает мужичка за нутро, так сказать, и посмотрит, не ошибся ли Пётр Никифорович в своих наблюдениях.
* * *
Утром первым делом Жаботинский отправился на заводскую территорию с намерением разыскать того самого угодливого мужичка-мастерового. Проходя мимо нового цеха Пётр Никифорович обратил внимание, что паровая машина была уже установлена и даже по всем признакам испытана. Это ещё больше раздражило полковника и он быстрым шагом направился к старым цехам, где суетились рабочие и судя по всему готовились какие-то строительные работы. Шлакоблочные кирпичи, ряд которых Жаботинский видел в прошлый свой приход сюда, прибавили в количестве и полковник с гневным недоумением закричал на работающих мужиков:
— Это что здесь такое происходит⁈ Кто позволил кирпичи выделывать⁈
От работников отделился один, который видно был здесь за главного, и подойдя к Жаботинскому, слегка поклонившись ответил:
— Так Иван Иваныч велел работы продолжать, ваше благородье…
— Я в прошлый раз приказал все работы прекратить немедля! — оборвал его Пётр Никифорович, — С какой это стати мои приказы не исполняются в точности⁈
  
— Так оно ж не ведомо нам… — растерянно проговорил мужик, — Мы люди подневольные, нам сказано, мы делаем…
— Прекратить немедля! — резко выкрикнул Пётр Никифорович.
Рабочие в недоумении остановились и смотрели на полковника. Тут они стали поглядывать ему за спину и Жаботинский обернувшись увидел приближающегося мужика. Подойдя тот тоже слегка поклонился и заговорил:
— Ваше благородье, вы с инспекцией или каким приказом от генерал-майора? — это был Фёдор.