Ползунов. Медный паровоз Его Величества. Том 2 (СИ)
— Кирпичи? — Иван Иванович подумал и ответил: — Нет, от дождя они не поползут. Вот, вчера ведь и дождь, и даже снега немного было, да ещё и ветер дул вполне сильно. Нет, не поползут…
— Это хорошо, это славно… — неопределённо проговорил Бэр. — Что ж, я подумаю над вашим рассуждением… Модест Петрович Рум вполне разумен, но больно дерзок бывает… — добавил он.
— Так может оно и к лучшему? Ежели ему такое государственное дело доверено будет, так ведь и ответственность прямая побуждать станет о деле радеть-то… Уж про полную внутреннюю ответственность и честность Модеста Петровича я сам поручиться могу…
— Хорошо, я буду ваше рассуждение помнить… Эй, давай, подъезжай, — крикнул Фёдор Ларионович вознице и тот подкатил коляску поближе к цеху.
Глава 18
— Иван Иванович, да разве это повод для беспокойства⁈ — всплеснул руками штабс-лекарь Рум. — Почту за честь сию заботу осуществлять.
Они с Ползуновым сидели на креслах в рабочем кабинете Модеста Петровича Рума. Иван Иванович рассказывал Руму о сегодняшней инспекции на заводе и разговоре с Бэром.
— Здесь же, Модест Петрович, надобно было по ситуации действовать, а разве возможно кроме вас мне кого-либо на должность надзирания за общественной школой предложить? Нет, совершенно невозможно. Так что прошу вас не судить строго, но пришлось без вашего согласия сие предложение Фёдору Ларионовичу делать.
— И что же Фёдор Ларионович? Как он ваше предложение, оценил ли?
— Думаю, что он его по меньшей мере теперь будет знать, — спокойно ответил Ползунов. — Откровенно говоря, меня удивила не столько фигура полковника Жаботинского, которого Фёдор Ларионович за школой надзирать предполагал поставить, сколько то, что такое надзирание вообще необходимо.
— Ну, здесь надобно всё же понимать резоны Фёдора Ларионовича, — рассудительно проговорил Рум. — Ему же сейчас как снег на голову сваливается что-то от казённых ведомств, вот он и выкручивается из ситуации с наименьшими, так сказать, потерями… — Модест Петрович закинул ногу на ногу и продолжил рассуждать. — Но нам здесь ведь выгода сплошная может оказаться из сего положения дел. Ежели надзирание за общественной школой затеял сам начальник Колывано-Воскресенских казённых горных производств, то значит ему сие крайне необходимо, иначе бы он даже и вниманием сие не почтил.
— Так это же и не удивительно, — Иван Иванович неопределённо поводил кистью руки. — Агафья Михайловна ему племянница, вот он заботу и проявляет.
— Ну… Племянница-то она ему и правда такова, да только ради сего надзирание вспоминать не больно-то и надобно. Он как опекающий для Агафьи Михайловны мог бы просто крепко ей запретить участвовать в школьных начинаниях и дело с концом, — возразил Ползунову Модест Петрович. — Нет, дорогой Иван Иванович, здесь дело совсем иного рода…
— И что же вы думаете по сему поводу? Полагаете, что Бэр выгоду казённую ищет в этом всём?
— Почти никаких моих сомнений в этом нет. Сами посудите, — начал загибать пальцы Модест Петрович. — В поселении, где Фёдору Ларионовичу надобно не только квартироваться, но и начальствовать, теперь все дела относятся к казённому ведомству, это раз. А земли-то сии сибирские глухие и лихие, да так, что всех каторжан сюда гонят, что политических, что бандитских, а за ними надзор требуется несомненный, это вам, Иван Иванович, два. Ежели в таком поселении откроется общественная школа, то значит там будут учительствовать те, кто грамоту знает. А политические ссыльные ведь из общества образованного, вот вам и на учительствование сразу гораздые люди появляются, ведь некоторым политическим некоторое вольное проживание позволяется, хотя и по ссыльным землям. Вот вам и опасное без надзору предприятие, школа-то общественная, это три.
— Уж не такие здесь у нас политические, чтобы опасности большие имелись, — с сомнением проговорил Ползунов. Он-то помнил из школьной истории, что политических ссыльных в Барнауле и окрестностях было не так уж и много, да и появились они попозже.
— Ну уж это смотря как на сие глядеть. Они может и не такие, а вот для генерал-майора Бэра лишние затруднения ни к чему, уж лучше сразу надзирать и дело готово.
— Может и есть такие соображения у Фёдора Ларионовича, да только думаю я, что ежели о какой казённой выгоде говорить, то ежели она и имеется, то совсем по иному поводу… — задумчиво проговорил Иван Иванович.
— Так по какому же тогда? — с интересом спросил Модест Петрович.
— Полагаю, что дело здесь в простом резоне, — Ползунов дотянулся до столика и подвинул к себе чайную чашку. — Ежели общественная школа начнётся, что Фёдор Ларионович рапорт сможет составить в столицу, в Кабинет её величества, — Иван Иванович налил чая из пузатого фарфорового чайника.
— Так и что ему с того рапорта? — ещё не очень понимая основную мысль Ползунова спросил Рум.
— Так здесь же вполне себе дело всем существом своим удобное, — Иван Иванович сделал глоток чая. — Сами посудите, ежели и правда Бэр думает какие резоны как начальник казённого ведомства иметь, так лучше чем общественная школа, которая при нём организована в заводском посёлке, и не придумаешь резона-то… Посёлок ведь на сибирских территориях, что освоены по государственному намерению, производство вот в казённое ведомство переведено… Нет, здесь надобно рассуждать широким рассуждением, а тогда и резоны совсем иные выходят…
— Может вы и правы, Иван Иванович, может и правы… — Модест Петрович помолчал и добавил: — Только по мне уж лучше на всякий случай и про политических ссыльных не забывать, дабы не вышло так, что мы на государственную широту Фёдора Ларионовича понадеялись, а оказалось, что никакой такой широты и не замышлялось, мелочь одна злая и страхи ведомственные…
— Кстати, по поводу злой мелочности, — вспомнил что-то Иван Иванович. — Вы как полагаете, Модест Петрович, отчего полковник Жаботинский так раздражился, когда та история со шлаком произошла? Весь его этот бессмысленный приказ о том, что шлак теперь казённый и без распоряжения никакие кирпичи из него делать невозможно и запретительно. Ведь раньше, когда мужики сей шлак в отхожие ямы сбрасывали, никому дела до сего не было, а вот здесь возьмись и окажись такая нелепица. Думаете, что у Жаботинского интерес какой свой имеется?
— Мне, откровенно говоря, этот Пётр Никифорович Жаботинский совершенно неприятен. Какой-то он с претензией, да будто претензия его из сокрытого чего-то происходит, из неприятного и сокрытого, — штабс-лекарь поморщился при разговоре о Жаботинском.
— Что ж, может и так, может и так…
— Полагаю, есть в сем поведении тайный умысел, — продолжил Модест Петрович. — Ежели посмотреть с точки зрения психической, то недовольство какое-то в полковнике ощущается. Словно тайна его простая и постыдная, может разорился да сюда вот от кредиторов скрываться приехал, а может и чего по части любовных историй…
— Так Фёдор Ларионович-то полковника Жаботинского вполне с пониманием в своих помощниках держит, видно, что знакомы они ещё и до сего места службы, — поделился с Румом своими наблюдениями Ползунов.
— А по мне, так Фёдор Ларионович и поспособствовал назначению Жаботинского в сии территории. Сами посудите, Пётр Никифорович происхождения самого приличного, в его возрасте уже полковника чин имеет, а вдруг оказывается здесь, на задворках можно сказать нашей империи. И ведь по приезду сразу помощником генерал-майора служить начал. Нет, Бэр его точно сам выписал на сию должность, а выписал потому как ведает о положении полковника, а может и ещё какие виды на него имеет. Вот, Агафья Михайловна-то, она же на попечении Фёдора Ларионовича, племянница его, которую надобно замуж пристроить с умом. А чем Жаботинский не жених для племянницы генерал-майора? Вполне допускаю, что сам Жаботинский и не очень рад сему положению, да сделать пока ничего не может, вот злость его и берёт…
— Жениться на Агафье Михайловне? — удивлённо посмотрел на Модеста Петровича Ползунов, причём, сама мысль его неприятно кольнула. — Вы полагаете, что Жаботинский оттого и раздражается?