Господин следователь. Книга 12 (СИ)

— Я вообще ничего не хотел сообщать, — признался Игнатьев. — Ожерелье, разумеется, жалко, но не выносить же сор из избы? И племянник подозреваемый. Кому это надо? Меж собой пошушукались, да и все. Верно, прислуга услышала, обо всем растрезвонила, а наш следователь сразу стал землю рыть.
Следователь, как же. Делать мне больше нечего, как на свою голову работу искать. Причем, заведомо невыполнимую. Это Абрютин, услышав сплетню, сделал стойку, потому и Савушкина отправил подробности выяснять, а потом и меня задействовал. А Игнатьевым, уж коли решили сор из избы не выносить, стоило помалкивать. Сказали бы полицейскому — все в порядке, ничего не пропало, слуги все врут.
  
— Тогда я вообще не понимаю — зачем было племянника приплетать? — опять завелся Бойков. — Ну, написали бы мне письмо, я бы приехал, все бы решили. А с этим… племянничком… я бы сам разобрался.
— Вася, прости, так уж получилось, — вздохнула Мария Сергеевна. — Обидно нам стало, вот и все. А про то, что ожерелье ценность великую представляет — досочинили. Неудобно стало, что дядька из Парижа какую-то безделицу вез. Все-таки — гусар, целый полковник, а привез лишь только фальшивку.
А ну вас всех к черту, родственнички! Надоели вы мне.
— Ладно, пишите расписку, — решил я, вытаскивая из папки лист бумаги, и канцелярские принадлежности. — Все, как я сказал — ожерелье вернули, претензий нет.
Супруги Игнатьевы переглянулись.
— А кому писать? — спросил Игнатьев. — Формально — ожерелье принадлежит супруге, потому что досталось от ее дяди.
— Жалобу о краже вы писали, значит, и отказ вам писать.
Лесной ревизор, во все глаза глядевший, как его дядюшка заполняет лист бумаги бисерным почерком, дождался, пока чернила не высохнут и я не уберу расписку и отказ в папку, сказал:
— Теперь могу с чистой совестью сказать, что со стороны моего приятеля это была шутка.
— Шутка? — высказали мы удивление едва ли не в один голос.
— Ему показалось забавным, если побывает в гостях у моей родни, украдет у них какую-нибудь пустяковую вещь, — пояснил Василий Иванович. — Он-то ездил в Петербург навестить родственников, по дороге заехал к вам, в Череповец. Колье он хотел вернуть, но в столице вдруг закончились деньги, поэтому решил продать ожерелье. Был очень удивлен, что ему заплатили пятьдесят рублей. Говорит, что никак не думал, что из-за какого-то пустяка дело зайдет так далеко. Деньги он обещал вернуть.
Оставив родственников выяснять отношения, я ушел.
Шел, и думал, что в моей следственной практике это уже второй провал. Первый — расследование убийства отставного генерала Калиновского. Да, все списали на самоубийство, но истина мне известна.
Теперь вот, эта кража. А ведь этот случай похуже того, первого. Там-то я хотя бы на подозреваемых вышел, оставалось только задержать. И не моя вина, что в дело вмешался случай в лице господина Наволоцкого, выдающего себя за надворного советника из конторы ценных бумаг (или, как там она называется?).
Формально моя совесть чиста — претензий нет, дело закрою — Лазаревский подпишет, но реально-то — это провал. Да лучше бы колье работы французского ювелира вообще не находилось.
Бойков так и не выдал фамилию своего друга-шутника. Конечно, я могу сделать то, что обещал — поискать Алексея Ивановича. Допустим, я его и найду, а что дальше? Вот именно, что ничего. Установлю личность, человека задержат. Но в суд-то я такое дело не передам, нет перспектив! Значит, и огород городить не стану.
Шутники, блин. За такие шуточки надо лицо бить.
Кому бы на жизнь поплакаться? Леночке неудобно, Абрютин меня не поймет — я его сам успокаивал, Лентовский лишь хмыкнет.
О, есть кому. У меня же Кузьма есть. Приду вечером домой, возьму котика на колени, ему и пожалуюсь на злую судьбу. Коты самые лучшие слушатели.
Дома, как только я зашел, ко мне и на самом деле вышел Кузьма. Ефросинья гремит ухватами на кухне. Одно время она пыталась меня встречать — шинель принять, помочь сапоги снять, но я это пресек. Мало ли, что положено, сам справлюсь.
Снял шинель, сапоги, уселся, чтобы надеть домашние тапочки. А Кузька вдруг запрыгнул мне на колени. Странно, допрежь такого за котиком не водилось. Он у меня вообще парень суровый. Встречать-то встречал, но на колени не лез, и гладить себя позволял недолго.
— Кузенька, хороший мой… — принялся я наглаживать кота, а тот, в благодарность, включил «мурминатор».
Как хорошо жить на свете, если есть кот. Все понимает, ни о чем не спрашивает.
— Мяу?
А это что такое?
Из моей гостиной вышел еще один Кузя… Так, не понял? У меня что, глюки?
— Ефросинья, что за дела? — спросил я, стараясь не повышать голос, чтобы не спугнуть кота.
— А? Что? — выскочила кухарка на мой зов.
Посмотрев на одного Кузьму, перевела взгляд на второго.
— Ой, барин, Иван Александрович, прости… — прикрыла кухарка рот рукой. Не то от смущения, не то от смеха.
— Так что за дела? — повторил я, стараясь, чтобы голос прозвучал не растерянно, а строго.
— Ой, Иван Александрович, прости… — опять повинилась Ефросинья, зайдясь от хохота.
Отсмеявшись, сказала:
— Я, Иван Александрович, после обеда — ну, раз ты не пришел, так и мне делать нечего, пошла к тете Нине. Только дверь заперла, смотрю — а во дворе Кузьма твой. Я его взяла, да в дом затащила. Думаю — пропадет, так Иван Александрович ругаться станет, а еще и искать заставит. А тут, вишь…
— Фрося, так который из них Кузьма?
И впрямь, оба рыжие, одинаковые. Не исключено, что у Кузьки имеются особые приметы, но кто их запоминает? Ладно бы родинка на морде, татуировка на лапе…
Ефросинья внимательно посмотрела на одного кота, на второго и уверенно ткнула пальцем в того, что стоял в отдалении и удивлении.
— Вот, это Кузьма и есть.
— А почему этот? — удивился я.
— Да потому что тот, который к вам на коленки забрался, он кошка. Вы на ихние морды гляньте.
И что? У обоих морды рыжие, наглые. А как опознать по мордам?
— Э… — крякнула кухарка.
Бесцеремонно ухватила того Кузьму, что сидел на полу, развернула ко мне и продемонстрировала его «хозяйство».
— Вот, видите?
— Н-ну…
Кинув Кузьку на пол (зараза, почему без почтения?), стащила с моих коленок второго Кузю, развернула.
— А у этой?
Ну да, вижу, мужского «хозяйства» нет.
— Кошечка ласковая, значит, рушная.
— Какая? — не понял я.
— Рушная, значит, у кого-то в доме живет, — пояснила кухарка. — Нерушные, они на колени к чужому не пойдут, побоятся.
— И что с ней теперь делать? — растерялся я.
Мне-то не жалко — пусть живет, прокормлю, а кошечка ласковая, мурлычет славно. Так ведь хозяева, наверное, волнуются! А если в доме ребенок? Какая-нибудь девчушка свою кошечку ищет, плачет?
— А ничего не надо делать. Она сейчас из Кузькиной миски мясо доест, потом и уйдет. Кошки, даже рушные, всегда так делают — пройдутся по домам, глядишь, где-то их и покормят.
Вообще-то, они правильно делают. Жизнь у них трудная, почему бы не перекусить за чужой счет?
— Иван Александрович, суп гороховый с мясом на обед наварен, будете есть? Или что-то другое состряпать?
— Гороховый? Конечно буду.
— Иван Александрович, сказать вам хотела… У нас там такое дело в деревне случилось. Свекор мой бывший к батьке прибежал, спрашивал — мол, не нуждается ли он в чем? И не сердится ли на него Фроська? И дочка, внучка, то есть, сытая ли? Муки привез аж два мешка! И чего это с ним такое? У него же зимой снега не выпросить? Или у него совесть проснулась?
Я только пожал плечами. Пусть думает, что совесть проснулась, а не то, что исправник, добрался-таки до села Тоншалово и навел справки — отчего это бывшую невестку с родной внучкой из дома выгнали? Я-то думал, что может, какая-то нехорошая вещь — типа, возжелал свекор вдову своего сына, та отказала. А все оказалось проще. Простая человеческая жадность. Зачем кормить невестку, да еще и с приплодом, пусть даже от собственного сына? Был бы парень — иное дело, а внучка — ее же тоже кормить, а потом замуж как-то отдавать. Не проще ли выгнать бабу вместе с ребенком?