Господин следователь. Книга 12 (СИ)

— Щи умею, кашу, пироги пеку…
— Хватит. Верю, — отмахнулся я. Уточнил: — Помимо стряпанья еще воду носить, полы мыть, дрова носить. Еще тебе придется в лавку ходить, провизию покупать, баню топить.
— Так это само собой, не велика работа, — удивилась Ефросинья. — Коза во дворе блеет — ей там не холодно?
— Не холодно. Сарай для нее специально утеплили. Кормить ее надо, а вот доить нет.
  
— Мне уже сказали, — совершенно серьезно ответила женщина. — Дескать — следователь человек молодой, умный очень порядочный. Юбку тебе задирать не станет, невесту любит. Но есть у него заскок — козу в сарае держит, от которой молока нет. И кота своего балует — а рыжий зажрался, мышей не ловит.
— На кота моего не наезжай! — строго сказал я. — Кузя — он многих людей получше.
Ефросинья спохватилась.
— Ой, прости барин…
— Это ты про заскок или про что?
— Так как мне сказали, так я и повторяю.
Я отмахнулся. Правильно народ говорит. Держать козу, которая не дает молока? Вон, даже наши гимназистки из Мариинки обзаводятся дойными козочками, доить учатся. И трудотерапия, и свежее молоко, двойная польза
— Я и сам знаю, что Манька — это заскок. А вот про Кузьму — это зря. Мышей он ловит. Но, голубушка, если желаешь у меня работать — придется тебе с моими заскоками смириться. И козу кормить, и кота баловать. Поверь — эти заскоки еще не самое страшное.
— Так на то барская воля, — выдохнула кандидат в прислугу.
Сам знаю, что барская воля. Был бы я мужиком, у которого два медяка в кармане, так давно бы такую козу под нож пустил. Пользы нет, а расходы, пусть и не слишком большие, но лишние. Но у меня и серебро водится, и золото, так что, присутствие козы на своем кошельке не отражается.
— А что еще народ про меня говорит?
— Так много что говорят. Мол — молодой, честный. И добрый еще… А добрый — это я сама поняла.
— Это ты о том, что я тебя в дом занес, чаем горячим напоил? Нет, Ефросинья, это не доброта. Сама посуди — померла бы ты у меня во дворе, а мне потом возись — родственников ищи, о кладбище беспокойся. Проще тебя отогреть, чем на похороны тратиться.
— Шутник ты барин, — покачала головой Фрося. — Еще говорили, что у тебя кухарка была — девчонка сопливая. Она-то тебе козу и привела. А потом она тебе сестрой оказалась, пришлось в гимназию отдавать. Умная она оказалась для нашей гимназии, хоть и вредная. Так ты ее в Питер отправил, к родителям.
Ладно, что не коза сестрой оказалась. А вредная — тут я согласен. Но скучно мне без этой вредины.
Деловые вопросы можно позже решить. А я есть хочу. Наверняка, и моя будущая кухарка тоже.
— Из еды у меня нынче только картошка, — сообщил я, водружая на нагревшуюся плиту сковородку. Вздохнул: — Были соленые огурцы, но я их уже слопал. Завтра в лавку пойдешь — купишь, что нужно. На хозяйство я тебе деньги оставлю.
— У меня котомка во дворе осталась, — спохватилась Ефросинья. — Я с собой сухари ржаные брала, осталась пара.
Женщина порывалась выскочить во двор — как была, босиком, но я заставил ее сунуть ноги в опорки от валенок, оставшиеся не то от Татьяны, не то от Натальи. Еще сообщил:
— Уборная у меня в сенях, слева.
Наверняка в туалет хочет, а спросить стесняется.
Судя по тому, что в сенях заскрипела дверца, угадал. Потом стук дверей, а будущая кухарка появилась с котомкой.
— Руки мыть — там, — кивнул я в строну рукомойника. — С мылом.
— С мылом? — недоуменно спросила женщина, но руки мыть пошла. Ухватив с полочки кусок душистого мыла, принюхалась, покачала головой — не то с осуждением, не то с изумлением. Дескать — и чего это баре жируют?
Пока женщина мыла руки, разложил картошку по тарелкам, вынес в свою столовую, которая еще и гостиная. А она присовокупила свой взнос — два черных сухаря.
— Сегодня ты у меня вроде гостьи, — предупредил я. — Поэтому, едим вместе, но в будущем — ты меня здесь кормишь, сама на кухне.
— А я могу и прямо сейчас на кухню уйти, — заявила Ефросинья.
Ишь ты, гордая. Но мне нравится.
— Я же сказал — сегодня ты гостья. Гость за одним столом с хозяином садится, а прислуге не положено. Если не передумаешь, станешь прислугой, но завтра.
Ефросинья закусила губу и принялась есть. Похоже, изголодалась баба. Она, от своих щедрот, предложила мне один из сухарей, но я не рискнул. Уж очень он страшно выглядел. Размачивать неудобно, а хрупостеть, как моя сотрапезница, зубы жалко.
А ведь нам маловато, на двоих-то. Я ж не рассчитывал, что у меня за ужином гости будут. Ладно, мы с ней еще чаю попьем. Сахар у меня есть, еще какие-то окаменевшие печенюхи завалялись. Выкинуть собирался, а теперь, пожалуй, можно гостье скормить.
— Пошли самовар ставить, — сказал я. — Покажу, что к чему. А то посмотришь — что где лежит, проще так будет.
Поставить самовар не проблема, а Ефросинья предложила «ноу-хау» — засыпать в трубу не холодные угли, а горячие, прямо из печки. Ишь, а чего я сам до такого не додумался?
В ожидании самовара спросил:
— Жалованья какое просить станешь?
Ефросинья растерялась
— А я и не знаю, сколько просят. Может, рубля два? Если два, так я очень довольна буду.
Точно, что баба из деревни. Другая бы твердо сказала — рубля три, а то и четыре. Аньке, в бытность ее кухаркой, платил семь, хотя она и стоила все двадцать. Татьяна обходилась в пять рублей, не считая тех денег, которые я ей выдал на обновки. Деньги, конечно, вылетели в трубу, но винить некого.
— Стану тебе платить три рубля. Харч, как ты понимаешь, мой. Со временем, коли сработаемся с тобой, стану платить побольше.
— Ой, барин, спасибо тебе…
Ишь, обрадовалась. Но, слава богу, руки мне не бросается целовать. А, так Тоншалово и прилегающие к нему деревни из бывших монастырских вотчин, а там крестьяне стали государственными давно.
— Фрося, у меня к тебе просьба, — начал я, а когда женщина вскинула голову, сказал: — Барином ты меня не зови, именуй Иваном Александровичем.
— Нет, так нельзя, — покачала головой Ефросинья. — Я баба простая, в прислугах, значит, ты мой барин.
— Ладно, как знаешь, — хмыкнул я. — Если тебе удобнее барин, значит, барин.
Даже прикольно, если меня станут барином называть.
— Да, — спохватился я, — тебе народ говорил, что я летом или осенью из Череповца уехать могу? Меня в столицу хотят перевести.
— Нет, не говорил.
Тоже верно. Откуда череповецкий обыватель может знать подробности службу судебного следователя? О том, что император планирует перевести меня в Питер, знает Председатель суда, да исправник. А еще Леночка, ее родня. И Мария Ивановна Лентовская, а также прислуга. И Татьяна, экс-кухарка и бытовая алкоголичка, которую я собирался в столицу забрать.
— Если ты мне понравишься… — начал я, потом спохватился, разъяснил: — В том смысле, что работать хорошо будешь, тебя с собой заберу. Разумеется, если ты согласишься. Зачем мне кухарку искать, если своя есть? Поедешь?
— Нет, не поеду, — твердо ответила Фрося. — Поработаю у тебя, а как уедешь, стану новых хозяев искать. Не найду — в деревню вернусь. Бог даст, не пропадем.
Твердо ответила. Даже слишком. А баба-то молодая, должно быть любопытно, как там в Питере. И почему во множественном числе? Ах ты, чего тут сложного?
— Детей у тебя сколько?
Женщина замялась, опустила голову вниз.
— Фрося, я к тебе не мужья набиваюсь, чтобы ты от меня детишек скрывала. Дескать — сразу-то всех не покажу, пусть привыкнет. Так сколько?
— Доченька у меня. Одна. Мы и женаты-то всего два года были. Нюшеньку родила, а потом овдовела.
— Доченька — это хорошо, — хмыкнул я. — А почему говорить не хотела?
  
— Слышала, что не любят хозяева, если у прислуги дети есть. Мол — такая прислуга станет просить, чтобы хозяева ее с детками повидаться отпустили, а то и вовсе попросит, чтобы ребенка в дом взять.
— Девочка у тебя с кем оставлена?
— С батькой да с мамкой. У них у самих с хлебом плохо — на Рожество стали кору добавлять, но дочку, дай бог прокормят. А мне сказали — иди, работу в городе ищи. Глядишь, хоть сама прокормишься, а что сможешь — Анютке подкинешь.