Другие грабли. Том 3 (СИ)

Пустыня снова была плоской и серой. Я даже не мог поручиться, то ли это место, где я уже бывал прежде, или какое-то другое, потому что здесь не было ни единого ориентира.
Да и, честно говоря, мне было не особенно интересно. Адреналин схлынул, это место гасило все, что я чувствовал, и, наверное, сейчас это было даже и хорошо, потому что вместе с эмоциями я испытывал бы еще и боль, и болеть у меня должно было примерно все.
  
Но нет, боли не было.
А может быть, пауза тут была и ни при чем. Может быть, отсутствие боли свидетельствовало лишь о том, что я умираю.
А вот кровь течь продолжала. Я зажал рукой дырку в боку, потому что она выглядела наиболее скверно из того, что попало в мое поле зрения, улегся на спину и стал смотреть в серое небо, на котором не было ни одного облачка, ни одной птицы, словно это было не небо, а свежепокрашенный серый потолок.
Победил ли я? Проиграл ли?
Как бы там ни было, я убрал Гитлера. Чингисхан меня особо не трогал, это было слишком давно, а вот Адольф — совсем другое дело. Многие люди мечтали бы оказаться на моем месте, а я таки это сделал.
Я убил Гитлера. Где мой кусок пирога?
На самом деле, это было чисто умозрительное ликование. Я был удовлетворен, я был доволен тем, что сделал свою часть работы, избавив человеческую историю от двух одиозных фигур. В изначальных планах их было больше, но теперь я знаю, что даже самый скрупулёзно проработанный план идет по бороде при первом же столкновении с чертовым мирозданием.
Но мироздание все равно утерлось. Ну, я надеюсь, что оно утерлось. Если уж даже это не смогло побороть инерцию исторического процесса, то я даже не знаю, что ее может побороть в принципе.
И, опять же, сейчас меня это совершенно не волновало. Я обдумывал это все с холодной головой, без чувств, без эмоциональной вовлеченности.
Здесь, на паузе, это не имело никакого значения.
Чертово мироздание снова решало, что ему со мной делать. Я подумал, что было бы неплохо подложить ему свинью и истечь кровью раньше, чем оно обратит меня в прах, как это было с Зебом.
Уйти, так сказать, на своих условиях.
Я выложился по полной и сделал все, что от меня зависело. Если кто-то считает, что этого недостаточно, пусть сделает больше.
Мне некуда было возвращаться. Свой мир я разрушил, а в том, который построил, для меня могло просто не оказаться места.
Но, тем не менее, куда-то я все равно вернулся.
* * *
На этот раз переход был куда более резким. Серая пустыня не изменялась, избавив меня от зрелища выстраиваемых ей для меня декораций, не было ни холмов, ни теней, ни силуэтов.
А может быть, и были, просто я в тот момент моргнул.
Стояла теплая летняя ночь, и я видел яркие звезды в безоблачном небе.
Я все еще лежал на спине, все еще истекал кровью, но теперь это ощущалось ровно так, как и должно было ощущаться.
Было больно.
Как будто меня не только сбили грузовиком, но и еще и несколько раз покатались туда-сюда для верности.
Я лежал на мостовой, нагретой летним Солнцем в течение долго дня, и теперь она отдавала свое тепло мне. Значит, я не на своем обычном месте.
На привычном мне пустыре никогда не было асфальта.
Я приподнял голову и осмотрелся вокруг. Да, это был определённо не пустырь.
Это была улица, довольно широкая и прекрасно освещенная, по обеим сторонам от нее стояли аккуратные двухэтажные дома. Участки, на которых они располагались, были отделены друг от друга невысокими, чисто декоративными заборами. Перед домами были разбиты лужайки с идеально подстриженной травой, и на каждой второй стояли детские самокаты или велосипеды. Просто так стояли, и никто их даже домой не заносил.
Да, Чапай, это явно не Люберцы.
Выходило так, что я лежал на проезжей части. Даже с учетом того, что я уже истекал кровью, это было довольно рискованно, и я попытался перевернуться на бок, чтобы отползти в сторонку и уже там достойно помереть. Наверное, ранним пташкам или людям, выгуливающим собак, утром будет куда приятнее наткнуться на мой целый труп, нежели на мой труп с размозженной головой.
При первом же намеке на движение все тело прострелило болью, а перед глазами вспыхнули белые молнии. Но я все же перевалился на относительно здоровый бок (там хоть дырки от ножа не было, хотя и не сломанных ребер, наверное, тоже), выбросил руку и попытался подтянуть на ней все остальное тело.
Выходило коряво, медленно и неуклюже. Короче говоря, плохо выходило. Но процесс пошел.
Преодолев таким образом порядка двадцати километров (это мои субъективные ощущения, на самом деле там было метра полтора), я наткнулся рукой на бордюр.
Бордюр был высокий, сантиметров двадцать, и в моем положении он должен был стать непреодолимой преградой. Но физрук сдается только после того, как получит две пули в голову, так что я продолжил свой маршрут, когда вдруг услышал характерный шорох шин. Звука автомобильного двигателя при этом слышно не было, и я подумал, что машина едет накатом.
Автомобиль вывернул из-за поворота, ослепив меня фарами, но никаких привычных звуков, кроме тех, что шли от колес, он по -прежнему не издавал.
Электричка, догадался я и выбросил вверх правую руку, пытаясь привлечь внимание водителя. По идее, он и так должен был меня заметить, но я решил перестраховаться.
На этом силы окончательно оставили меня, и я перевалился на спину, снова уставившись в небо.
Автомобиль остановился в нескольких метрах, я услышал, как открывается дверь. Поправка, две двери.
Шаги, цоканье каблуков по асфальту.
— О господи, что с вами произошло? — женский голос.
— Держись, дружище, — это мужской. — Вика, звони в «неотложку».
Мужчина склонился надо мной, и я увидел, что имею дело с молодым человеком вполне интеллигентного вида. У него было озабоченное выражение лица, настолько озабоченное, что можно было подумать, будто мы с ним знакомы.
— Что с тобой случилось? — спросил он.
Рассказ о том, как стадо оголтелых нацистов пыталось затоптать меня в политый пивом пол горящего «Хофбройхауса» показался мне не самой удачной и своевременной идеей, поэтому я стиснул зубы и прошипел, что не знаю.
— Не беспокойся, дружище, — сказал он. — «Неотложка» приедет минут через пять, только потерпи.
Я постарался услышать, какой адрес его спутница диктует диспетчеру, но, несмотря на все приложенные усилия, у меня ни черта не получилось. В голове звенело, я и самого себя временами слышать практически переставал.
Вика завершила телефонный разговор и подошла поближе, так что я увидел и ее лицо. Довольно милое.
Она мое тоже увидела, и увиденное заставило ее несколько театрально ахнуть. А может быть, и не театрально, может быть, она на самом деле была поражена.
— Коля, это же Василий Иванович! — воскликнула она. — Он недалеко от нас живет.
— Василий Иванович?
— Преподаватель физкультуры у Славика, помнишь, я тебе рассказывала. Славик мне все уши про него прожужжал. Расхваливал на все лады. Их футбольная команда на первенстве района первое место заняла, теперь они на городские соревнования поедут.
— Василий Иванович? — хмыкнул Коля. — Как Чапаев.
Для меня все эти Василии Ивановичи, футбольные команды, районные соревнования и прочие Славики звучали довольно бредово, но у меня не было сил, чтобы удивляться, и я решил воспринимать происходящее, как данность, дожить до приезда «неотложки», а со всей этой чертовщиной разбираться уже потом.
Но некоторые выводы все же напрашивались. Раз тут есть мобильные телефоны и электрические автомобили, очевидно, что это не восьмидесятые.
  
Хотя нет, ни черта не очевидно. Может, в этой исторической ветке их на полвека раньше изобрели.
«Неотложка» тоже оказалась электрической. Поскольку улицы были пусты, а люди в окрестных домах погрузились в сон, она не стала включать ни сирены, ни даже «люстру», и было слышно, как тихо она подкатывает. Снова хлопанье дверей, снова шаги…