Осуждённые грешники (ЛП)

Я украдкой бросаю еще один взгляд на ее задницу. Подтверждено: она носит стринги. Не подтверждено: кружевные ли они, как ее лифчик? Смогу ли я разорвать их зубами?
Жужжание фена прекращается. Я поднимаю взгляд на светильники, которые находятся на потолке и провожу пальцем по воротнику с булавкой. Делаю медленный, глубокий вдох, и только тогда я могу притвориться достаточно равнодушным, чтобы не выглядеть извращенцем.
  
Она встречает мой взгляд в зеркале.
— Знаешь, на обычном рабочем месте, если бы начальник последовал за своим сотрудником в раздевалку, это было бы расценено как сексуальное домогательство.
Мой сухой смех не трогает моих губ.
— На случай, если ты не заметила, это не обычное рабочее место.
Ее глаза искрятся весельем.
— Ты платишь налоги?
Я бросаю взгляд на купюры, выглядывающие из чашечки ее лифчика.
— А ты?
Когда она смеется, на ее шее появляется нежный румянец, и, несмотря на то, что и вид, и звук ее смеха напоминают гудение провода под напряжением по всей длине моего члена, я не отвечаю на ее улыбку.
Перекинув платье через руку, она отталкивается от раковины и неторопливо направляется к кабинкам позади меня.
— Туше, босс.
Импульсивность. Буйство. Ее дерзость словно срывается с обрыва, потому что я не могу удержаться от того, чтобы протянуть руку и засунуть палец за пояс ее колготок. Она, пошатываясь, останавливается, и ее следующий вдох с шипением вырывается из уголка рта.
Мой член пульсирует в ритме капающей насадки душа.
— Что я тебе говорил насчет того, что нельзя называть меня боссом, когда ты полуголая, Пенелопа?
Ее неровное дыхание разжигает пламя моего раздражения. Только когда я среагировал, то понял, что ее вид выводит меня из себя. Наклоняясь над стойкой, она с лёгкостью подпрыгивала на месте. Она точно знала, что делала, и сделала почти невозможным быть с ней серьезным.
Я грязный лицемер, знаю. Я нарочно выкурил одну сигарету, чтобы быть уверенным, что застану ее полуодетой. Кроме того, в глубине души я больше злюсь на себя, чем на нее, потому что если меня обманывает то, как двигается ее тело и как звучит ее смех, то я ничем не лучше своего подчинённого.
Несмотря на жар ее мягкого бедра, обжигающий костяшки моих пальцев, я возвращаю себе достаточно самообладания, чтобы посмотреть на нее.
— Скажи мне, где ты научилась быть такой грязной маленькой воровкой?
Ее глаза расширяются.
— Что?
— Я видел, что ты сделала с Блейком. Что я тебе говорил, Пенелопа? Если ты хочешь работать здесь, ты должна быть леди. Я сказал, больше никакого мошенничества, никаких украденных платьев. Я бы добавил к этому списку еще и кражу кошельков, если бы знал, что ты увлекаешься этим дерьмом, — моё настроение немного портится. — Ты что, бездомная?
Она опускает взгляд на мою руку, словно только сейчас осознает, что я поймал ее на крючок, как рыбу на удочку, и она не по своей воле остановилась рядом со мной.
Когда ее голубые глаза снова встречаются с моими, они широко раскрыты.
Я еще больший садист, чем думал. Лишь малейший проблеск уязвимости напоминает мне, что ее рост — 152 см, и она не прошла бы дальше шкафчиков, если бы я не захотел. Точно так же, как она не выбралась бы из телефонной будки, если бы я не отступил в сторону.
Может, эта девушка и подходит под описание, а мой бизнес, возможно, и разваливается к чертям, но она никогда не смогла бы стать моей Королевой Червей. Ее быстрый рот, проворные руки и жесткий взгляд раздражают, но они не смогли поставить меня на колени. Я бы скорее лишил ее жизни, чем позволил им это сделать.
Однажды она сыграет в свои игры с мужчиной, который не такой... порядочный, как я, и он поступит именно так. От этой мысли у меня под кожей появляется ощущение беспокойства.
— Ответь на мой вопрос, — мой тон утратил свою резкость. — Где ты научилась так очищать карманы?
Горячий, неглубокий вздох срывается с ее губ и касается моего горла. Сжимая свободной рукой фишку для покера в кармане брюк, я отрываю от нее взгляд в попытке разрядить обстановку. Она слишком обнажена для этого.
Пока я смотрю на шкафчик Лори за головой Пенелопы, ее мягкий голос касается моих ушей, содержание столь же неожиданное, как и тон.
— Я пытаюсь, — шепчет она.
Мой взгляд скользит по ее лицу, и, черт возьми, я жалею, что посмотрел, потому что не нахожу сарказма, которого ожидал. Вместо этого ее лицо раскраснелось красивым розовым румянцем, а нижняя губа выпячивается. Я не должен знать, каково это — провести по ней большим пальцем. И не должен хотеть сделать это снова.
— Пытаешься?
— Прекратить со всем этим мошенничеством. Ты должен был стать моей последней...
Я смотрю на нее, когда ее фраза обрывается. Стиснув зубы, я холодно говорю: — Назови меня мишенью, Пенелопа, и это будет последнее слово, которое слетит с твоих губ.
Она одаривает меня искривленной ухмылкой.
— Тогда целью.
Я резко дергаю за пояс ее колготок, пытаясь шокировать ее. Еще одна глупость с моей стороны, потому что стон, срывающийся с ее губ, притягивает к ней мой член. Я снова погружаю палец, на этот раз глубже, темнота наполняет меня, когда кончик моего пальца касается резинки ее стрингов.
Умершие родители, непослушное поведение. Это рецепт для грешницы, если я когда-либо его видел. Что бы я только не сделал, чтобы иметь возможность вонзить зубы в эту мягкую как тесто кожу и попробовать на вкус все её грехи? Оттянуть её рыжий хвостик и наслаждаться каждым признанием, которое бы она выдавала, уткнувшись в мою подушку, пока я трахал бы ее сзади?
Похоть заползает мне под кожу, как зуд, который я не могу почесать. Я прочищаю горло, пытаясь — и безуспешно — игнорировать жар ее взгляда, устремленного на меня.
Это просто смешно. Я уже так думал раньше, когда выходил из гаража с гидроциклом на сотню баксов дешевле. У этой девушки есть способ заманивать меня в укромные уголки и заводить в такое замешательство, что я забываю, где выход.
Быть мудаком — единственный известный мне способ держаться прямо рядом с ней.
— Старайся усерднее, — выдавливаю я из себя, и когда вытаскиваю палец из ее колготок, приятный щелчок резинки напоминает мне треск ремня. — И держи свои липкие пальчики при себе, Пенелопа.
— Да, босс...
Я сжимаю ее челюсть грубее, чем намеревался. Я слишком возбужден, слишком разгорячен, чтобы испытывать какие-либо сожаления.
— Не умничай со мной. Блейк — легкая мишень: тупой, как мешок с камнями. Тебе не удастся так легко отделаться, если ты попробуешь это дерьмо на ком-нибудь, у кого есть хоть половина мозга и Глок за поясом.
Она хмурится, ее челюстные мышцы вызывающе напрягаются под подушечкой моего большого пальца.
— Держу пари, я бы смогла.
Я слишком долго смотрю на эти губы. Держу пари, я бы смогла. Господи, я знаю ее всего неделю, а она уже знает, какие слова вонзятся ее красными ногтями мне в кожу. Годы воспитания заставляют меня инстинктивно заключить пари, но в интересах профессионализма, я закрываю рот и убираю руку от ее лица.
Я делаю шаг назад, сжимаю кулак и направляюсь к выходу. Я не собираюсь останавливаться, пока не окажусь в темноте своего кабинета, где тепло ее кожи и запах ее клубничного шампуня не смогут нарушить мою сдержанность, но тут ее голос раздается низким, страстным хрипом, в котором звучит мое имя.
Мой желудок сжимается. Я поворачиваюсь и смотрю ей в лицо. Ее глупое, симпатичное личико с чертами, которые заставляют мужчин совершать глупые поступки, например, следовать за ней в раздевалку, зная, что она будет лишь в колготках и кружевах.
  
— Если Блейк — легкая мишень, то кем это делает тебя? — она достает бумажник из-под платья.
 Паршивка.  
Она поднимает его как трофей, и инициалы РВ сверкают золотом в свете ламп. Мое собственное имя, дразнящее меня тем, каким чертовски самодовольным я стал.