Ваш муж мертв

– Если миссис Гаудман будет помещена в следственный изолятор, – продолжает мой адвокат, – это может создать угрозу для ее жизни, ввиду ее прежней должности. Не исключено, что ей могут встретиться преступники, когда-то сидевшие там, где она работала.
Судью, кажется, нисколько это не трогает.
– Если подсудимая будет осуждена, это произойдет в любом случае.
Такова печальная правда. И остается лишь смотреть ей в лицо. Этот мир невероятно тесен. Люди попадают в тюрьму, выходят, потом опять оказываются за решеткой. Тюремный персонал переходит с места на место. Люди, встречавшиеся тебе на пути десять лет назад, вдруг опять возникают в твоей жизни. Из этого замкнутого круга невозможно вырваться – ни заключенным, ни сотрудникам тюрьмы. Поэтому в этом мире лучше не наживать себе врагов. Здесь нигде, ни от кого невозможно скрыться.
  
– Кроме того, моя клиентка страдает эпилепсией, и эта болезнь может обостриться в результате стресса. Ей будет намного безопаснее находиться дома.
Я чувствую, что краснею, а глаза судьи вспыхивают с новым интересом.
– Значит, эпилепсия? Но, должно быть, подсудимая принимает соответствующие препараты?
– Конечно. Но это не дает никаких гарантий.
Иногда я пропускаю прием лекарств, но об этом, разумеется, не стоит упоминать.
– Что вы имеете в виду?
– У моей клиентки может в любой момент случиться приступ. К тому же из-за болезни у нее начались проблемы с памятью, и иногда она не помнит, что с ней происходило.
Судья хмурится.
– В таком случае я выношу решение отказать в освобождении под залог. Следственный изолятор станет для подсудимой более надежным местом – там ей будет обеспечено постоянное медицинское наблюдение.
Мои худшие опасения оправдались. Меня бросают на растерзание! Многие подсудимые боятся заключения, потому что не знают, что их там ждет. Однако я знаю это слишком хорошо. Меня там просто съедят живьем. Заключенным очень нравится, когда у кого-то есть слабое место. Мне известно много подобных случаев. У одного мужчины, например, было сильное заикание, и он стал объектом постоянных издевательств. В тюрьме всплывает на поверхность все самое низкое. Скорее всего, агрессорами тоже в какой-то степени руководит страх, и они пытаются скрыть его, унижая других. Бывшая начальница тюрьмы – для них по-настоящему лакомый кусок. Мою жизнь там превратят в кошмар.
Я также хорошо знаю всю процедуру, которая мне предстоит в дальнейшем. Сейчас меня отведут в камеру под залом суда, где можно будет быстро переговорить с адвокатом, после чего меня сопроводят в фургон для перевозки заключенных. Мне предстоит отправиться в следственный изолятор со строгим надзором, где меня продержат до суда. Судья не назвала конкретную дату, но по своему опыту я знаю, что все это будет продолжаться как минимум три месяца, если никто не станет торопить события. Адвокат тем временем начнет готовить защиту. Я получу разрешение на свидания после того, как будут выполнены все формальности.
Неожиданно мой адвокат сообщает, что со мной хочет увидеться женщина.
Для меня это неожиданно, хотя я и знаю, что подсудимые, которым было отказано в освобождении под залог, или те, кому только что вынесли приговор, зачастую получают разрешение увидеться с близким родственником до этапирования к месту заключения.
Однако у меня нет никого из близких. Теперь совсем никого.
– Кто это? – спрашиваю я.
– Николь Гаудман.
Дочь Дэвида?
– Ну, хорошо.
Пенни колеблется.
– Вы уверены?
Я киваю.
Ее пронзительный голос становится слышен еще до того, как она появляется перед моими глазами. Избалованная, своенравная девчонка. Таково было мое первое впечатление, когда Дэвид меня с ней познакомил. Сейчас ее голос звучит истерично. Я собираю остатки мужества.
– Что ты сделала с моим отцом, ты, бессердечная тварь?
Я в очередной раз поражаюсь ее сходству с Дэвидом. Те же темные волосы. Те же карие глаза. Те же высокие скулы. Такое же умение очаровывать (когда есть интерес) и безграничное высокомерие (когда интереса нет). Нетрудно догадаться, в каком из этих двух состояний Николь находится в данный момент.
– Ты убила его! Так же, как убила мою мачеху!
– Нет, – говорю я. – Я этого не делала. Не делала!
– Я тебе не верю. – По ее лицу текут слезы. – Ты на нем помешалась. Постоянно ему названивала. Преследовала. Папа мне все рассказал. Он сказал, что ты совсем свихнулась. Я все время говорила полиции, что ты опасна. Отвечай, где мой отец!
Она набрасывается на меня, размахивая руками. Пару секунд я бездействую, помня, что произошло, когда я дала отпор Тане. Однако затем срабатывает инстинкт самосохранения. Я хватаю Николь за правую руку и заламываю ее за спину, чтобы она не могла наносить мне удары.
– Помогите!
Со всех сторон ко мне подлетают надзиратели. Теперь уже мои руки оказываются заломленными за спину. Затем на меня надевают наручники и уводят, в то время как Николь продолжает истошно кричать мне вслед. В камере грубый бетонный пол, матрас в пятнах и нет окна.
– Фургон скоро будет, – говорит мне один из надзирателей. – Так что можете не устраиваться тут с особым комфортом.
Я сажусь на корточки в углу. Каким-то образом я должна выжить.
Мне вспоминаются те ранние дни, когда я проходила обучение, чтобы стать надзирателем. Тогда нас действительно учили выживанию. Мои мысли снова улетают далеко в прошлое.
* * *
Нападения на сотрудников тюрьмы, очевидно, не являлись чем-то неслыханным. Именно поэтому курс самообороны был включен в наше обучение.
– Отличная работа, Смит, – заметил один из наших инструкторов, когда я заломила своему напарнику руку за спину. Я была удивлена тем, насколько это было приятно, несмотря на то что моя «жертва» кричала от боли. В любом случае это означало, что я могла себя защитить.
А потом наступила неделя выживания в Дартмуре, во время которой нас, как выразился инструктор, должны были проверить на прочность. Нас отправили туда с минимумом необходимого снаряжения (фонари, палатки, термобелье), чтобы мы продемонстрировали способность выживать в трудных условиях. Меня выбрали лидером группы, и я должна была убеждать всех не сдаваться, даже тогда, когда мы шли целых два дня, не находя места, обозначенного на карте. У нас заканчивались продукты, а дождь лил не переставая. Мы сделали привал возле Хайтора. Потом, когда нам наконец удалось добраться до пункта назначения, одна из девушек заявила, что с нее хватит – это все не для нее. Я ничего не сказала, но в глубине души, в какой-то степени, чувствовала то же самое.
Нас также учили и многому другому – и как надевать наручники, и как вести себя, будучи взятым в заложники. (Сохраняйте спокойствие. Попытайтесь договориться с захватчиком. Не делайте ничего, что может угрожать вашей безопасности.) Другим важным пунктом было «научиться ставить себя на место заключенного». Мне довелось провести ночь в камере на жесткой узкой кровати, под которой стоял горшок.
К окончанию обучения из нашей группы в пятьдесят человек осталось всего двенадцать. Я была так счастлива и горда этим своим достижением – даже больше, чем окончанием университета. Однако от отца я напрасно ждала поздравлений.
– Значит, ты так и не оставила свою затею? – хрипло проворчал он по телефону. – Я надеялся, что ты все-таки одумаешься. И как ты вообще собираешься найти в таких местах приличного человека, чтобы выйти замуж?
Я предпочла не рассказывать отцу, какое предупреждение мы все получили. «Уровень разводов в семьях сотрудников очень высок – тут и стресс, и ночные дежурства», – сказал нам один из инструкторов.
  
Ну, так что ж? Брак был серьезным обязательством, о котором, как казалось, рано еще думать. На тот момент мне хотелось в жизни какого-то приключения.
– А где ты вообще собираешься жить – на улице? – продолжал отец. – В каком-нибудь вагончике?
– На территории тюрьмы есть современное комфортабельное здание для размещения сотрудников, – заверила я его. – Все будет в порядке. Вот увидишь.