Ваш муж мертв

– Иногда я чувствую запах жженой резины, – внезапно говорю я. – Незадолго до того, как это произойдет.
Глаза инспектора загораются с интересом.
– Вот как?
– И сейчас у меня как раз это ощущение.
Я солгала, но видно, что мне удалось напугать его.
– Стресс может провоцировать приступ. – Я тяжело опускаюсь на диван.
Полицейские встревоженно переглядываются.
– Хорошо, – быстро произносит инспектор. – Позвоните своему адвокату.
  
Единственная, кого я знаю из адвокатов, – это женщина, занимавшаяся моим разводом. Ее зовут Лили Макдоналд. Она мне очень понравилась. Профессиональная и в то же время понимающая. Берется ли она также за уголовные дела? Это слово – «уголовные» – кажется абсурдным и в то же время слишком знакомым. Как ни странно, ее номер все еще записан в моем телефоне. Включается автоответчик. В конце концов, сегодня воскресенье. Запинаясь, я оставляю голосовое сообщение, упомянув про срочность своего дела.
– И что теперь? – спрашиваю я у полицейских. – Вы собираетесь предъявить мне обвинение?
В то же мгновение я понимаю, что зря это сказала. Глаза инспектора сужаются.
– А в чем, по-вашему, мы должны предъявить вам обвинение?
– Понятия не имею, – говорю я.
– Вы в этом уверены?
Он пытается сбить меня с толку. Я должна каким-то образом взять над ним верх. Ведь никаких доказательств против меня нет, говорю я себе. Фотография демонстрирует лишь то, что я виделась с Дэвидом за месяц до его исчезновения. Однако это вовсе не означает, что я виновна в его убийстве.
– Можно еще раз взглянуть? – говорю я.
На обратной стороне снимка обнаруживается серебристо-черная наклейка с именем. Хелен Эванс.
– Кто она? – спрашиваю я.
– Фотограф. Она была тогда с мистером Гаудманом.
– Хитро, – с досадой произношу я и замечаю, что сержанта уже нет в комнате.
– Куда вы? – спрашивает Вайн, когда я пытаюсь проскользнуть мимо него.
– За своим ежедневником.
– Вот он, – говорит сержант Браун, возвращаясь из гостиной. Она постукивает пальцем по толстой черной книге.
Когда-то психолог посоветовал мне вести дневник. «Это полезно для душевного здоровья, – сказал он, – потому что помогает высвободить эмоции, не причинив никому физического вреда».
К счастью, тот, что принесла сержант, – не мой личный дневник, а книжка для записи назначенных сеансов с клиентами.
– Что вы себе позволяете? Это мои личные вещи!
– Да ладно вам, Вики. Если вам нечего скрывать, то вы, разумеется, будете не против, если я посмотрю.
– Хорошо, – киваю я после секундного колебания. Он прав. Лучше демонстрировать готовность идти навстречу.
Инспектор переворачивает страницы.
– Согласно вашему ежедневнику, к вам приходила клиентка в восемь утра в тот день, когда была сделана фотография.
– Вот! – торжествующе восклицаю я. – Значит, я не могла быть тогда в Лондоне.
– Тогда как вы объясните присутствие на фотографии женщины, похожей на вас один в один?
– Я не могу это объяснить.
– Не можете или не хотите?
Мне хочется закричать.
– Не могу.
Инспектор барабанит пальцами по странице, словно отбивая азбуку Морзе.
– Даже если к вам и приходила эта клиентка, у вас все равно было достаточно времени, чтобы покинуть Корнуолл и добраться до той части Лондона.
– Но, за исключением визитов к врачам, я едва ли выбираюсь теперь в город, – говорю я, предпочтя умолчать о том, что как раз собиралась наведаться к Тане, когда полицейские явились ко мне домой.
– В город? – переспрашивает женщина-сержант. – Значит, вам он хорошо знаком?
– Вы же знаете, что да, – бросаю я.
– Мы должны это знать?
Разумеется, должны. В моих медицинских документах, несомненно, имелись сведения о моей прошлой жизни. Все взаимосвязано. Но почему они до сих пор не задавали мне самых трудных вопросов?
– Все ваши факты ничего не доказывают, – говорю я.
Детектив-инспектор Вайн окидывает взглядом комнату.
– Это мы решим, когда закончим с нашим осмотром. Как там ваш запах жженой резины, кстати?
Я почти забыла об этом.
– Все прошло, – неубедительно отвечаю я.
– Вот и прекрасно.
Инспектор разворачивается и направляется в мой кабинет. Я покорно следую за ним, понимая, что мне не удалось вызвать в нем сочувствия своей болезнью.
Они начинают осмотр с моего письменного стола – одной из тех немногих вещей, что принадлежат лично мне, а не хозяйке квартиры. После Дэвида я стала избегать какой-либо материальной собственности. Кроме того, когда ты постоянно переезжаешь, то намного проще, если у тебя ничего нет. Я купила письменный стол на прошлой неделе в местном антикварном магазине, в ложной надежде, что в этом месте мне удастся задержаться подольше.
Я слышу, как женщина-полицейский орудует в моей спальне. Гремит выдвижными ящиками. Открывает и закрывает дверцы шкафа.
Я снова звоню Лили Макдоналд. Однако на телефоне адвоката вновь срабатывает автоответчик. Я оставляю еще одно сообщение.
За окном небо становится розовым. Уже почти вечер. Мне безумно хочется выбраться из дома. Идти по берегу моря. Слышать мягкое шуршание волн о гальку. Вдыхать соленый воздух. Забыть обо всем, что происходит в моей жизни. Делать вид, будто я такая же, как все другие люди, проходящие мимо.
Инспектор берет мою папку с надписью «Счета». Мое сердце подпрыгивает и застревает где-то в горле. Он просматривает квитанции. В любой момент – говорю я себе – он может это увидеть. В любой момент.
С одной стороны, я хочу, чтобы он это сделал.
Но с другой – нет, потому что, черт возьми, какая-то часть меня все еще любит Дэвида, несмотря ни на что. Как будто что-то в моей голове не подчиняется логике.
Инспектор кладет папку обратно. Либо он не заметил документ, спрятанный среди других бумаг, либо не осознал его важность.
– Я могу осмотреть вашу кухню? – спрашивает он.
– Там ничего не изменилось за последние десять минут.
Инспектор игнорирует мой сарказм и разводит руками, словно извиняясь. Однако я знаю, что он вовсе не извиняется.
Я пожимаю плечами:
– Да ради бога. И я тоже пойду с вами. Мне как раз нужно принять мое лекарство.
– В самом деле?
– Да.
Я следую за полицейским на кухню и достаю баночку, которую, по совету врача, храню на верхней полке, поскольку это препарат, продающийся лишь по специальному рецепту.
Инспектор пристально за мной наблюдает.
– А вы никогда не забываете принять свое лекарство? – спрашивает он.
– Нет. – Я предпочитаю умолчать о том, что временами я сознательно отказываюсь от таблеток по уже упомянутым мною причинам. Иногда мне кажется, что я все равно обречена – и не важно, принимаю я лекарство или нет.
Я указываю на закрепленную на стене табличку «НЕ ЗАБЫТЬ», обрамленную по краю веселым узором из цветочков. Там отмечается дата каждого приема лекарства. Я делаю очередную отметку.
– Пожалуйста, – говорю я. – Можете удостовериться, что здесь отмечен тот день, когда пропал Дэвид.
Это действительно так. Мы оба видим эту отметку. Так же, как и то, что отмечены дни до и после.
– Вам, наверное, приходится нелегко, – произносит инспектор смягчившимся голосом.
– Да, это правда.
На этот раз его сочувствие кажется искренним, и мои глаза затуманиваются. Я отворачиваюсь.
– Я бы предложила вам чашку чая, – говорю я, – но у меня нет чайника, как видите.
Инспектор поднимает бровь.
– Кипяток, – поясняю я, – им можно ошпариться. Некоторые используют микроволновку для приготовления горячих напитков, но и в этом случае есть опасность обжечься.
Мне определенно удалось найти верный подход. Этому я научилась еще в своей прошлой жизни. Нужно знать, за какие струны дергать, чтобы вызвать сочувствие. Это позволяет пробить в броне первую трещину. Затем можно двигаться дальше.
  
Но вдруг он тоже обнаружил трещину в моей броне?
Остается только ждать – там будет видно.