Я сделала ошибку
– О, я вспомнила! Он…
Проклятие! На этих словах мой мобильник вырубается. Я собиралась зарядить его по дороге сюда, но забыла зарядное устройство. Надо пойти и узнать на ресепшене, нет ли у них запасного. И если нет – спросить, можно ли воспользоваться их телефоном, чтобы перезвонить детям.
– Поппи… – слышу я рядом жалобный голос.
Это Ронни. Мое сердце моментально смягчается. Он немного напоминает моего отца – вот этим сочетанием тревоги и решимости на лице.
– Я слышал, сегодня здесь тот парень-викарий из «Рая для Питера». Он действительно очень симпатичный. Не думаешь ли ты…
Я знаю, что Ронни хочет сказать. Та давняя роль викария принесла Мэтью успех. Но викарий – это амплуа Ронни. Он был настоящим викарием, пока его не лишили сана (Ронни довольно расплывчато объясняет причины этого), а теперь специализируется на подобных ролях. Очевидно, беспокоится, как бы ему теперь не перешли дорогу.
– Ронни, я бы изумилась, если бы… – Но прежде чем я успеваю добавить что-либо еще, к нам подкрадывается Дженнифер.
– Поппи, это правда! Он здесь!
Музыка стихает как раз в тот момент, когда Дженнифер выпаливает последнее слово. Внезапно в помещении воцаряется тишина.
Все взгляды устремляются на мужчину, который только что вошел в зал. Он в черном смокинге, но сделал свой наряд не похожим на все остальные, изящно засунув алый галстук-бабочку в нагрудный карман, так что тот просто торчит оттуда, напоминая скорее букетик. Так может поступить кто-то в разгар вечеринки, но для этого нужна определенная самоуверенность.
Ворот его накрахмаленной сорочки расстегнут, обнажая курчавые каштановые волосы на груди. Мэтью в остроносых ботинках в стиле пятидесятых годов. В дни нашей юности такие считались старомодными, но теперь выглядят круто. Темные волосы зачесаны назад, открывая мощный лоб. Этот человек явно не стесняется выделяться – ни своим крупным носом, ни манерой одеваться.
Мэтью берет бокал с шампанским, поднесенный восхищенной официанткой. Осушает его в один глоток и берет следующий.
– Ваше здоровье! – говорит он низким бархатным голосом, словно на камеру. Проникновенно. Интимно. Такое ощущение, будто этот человек наслаждается аудиторией. Он окидывает взглядом толпу, на мгновение задерживая его на Дорис Дэйс и некоторых других избранных, так, словно каждый из них – самый важный человек в мире.
Затем его взгляд останавливается на моем лице. У меня перехватывает дыхание. Мэтью Гордон направляется прямо ко мне.
– Попс… – произносит он, стоя теперь настолько близко, что я чувствую запах мяты от его дыхания. Никто не называл меня так уже много лет.
Я замечаю, что челюсти у присутствующих отвисли, на лицах застыло молчаливое выражение: «Пожалуйста, познакомь меня с ним!» Имя этого человека ничего не сказало бы моим детям. Да и для людей моего поколения оно тоже мало что значит, если только у них нет энциклопедической памяти, как у Дженнифер. Но это не важно. Люди все равно бы пялились. Этот мужчина объективно так красив, что умереть-не-встать, и в нем есть представительность. На троих отмеренная.
Мэтью протягивает руку, чтобы пожать мою. Его кожа горячая на ощупь. Точно так же, как тогда, двадцать три года и три месяца назад, когда он в последний раз прижимался ко мне в моей маленькой комнатке в Килберне, с электрическим камином в одну спираль.
– Какой приятный сюрприз!
Центральный уголовный суд, Лондон – лето
Зал № 1 – большой и современный, с небесно-голубым ковром, более подходящим для офиса. Перед судейским местом стоят ряды длинных столов, почти как в школьном классе. Представители обвинения и защиты в париках и черных мантиях, при движениях похожих на хлопающие вороньи крылья, сидят в разных рядах. За ними соответственно расположились их команды, все в строгих костюмах – время от времени помощники наклоняются вперед, чтобы передать записку или шепнуть что-то на ухо своему поверенному. На всех столах, включая судейский, стоят компьютерные мониторы, и даже на стене висит большой экран.
Присяжные, разумеется, тоже здесь. Когда они впервые вошли в зал и начали слушать это дело об убийстве, то выглядели потрясенно – выбитыми из привычной колеи. Но теперь, спустя два дня, многие из них освоились и стали более уверенными. Другие же до сих пор дергаются, как вон тот мужчина, который возится с «молнией» на своей куртке, будто с ней что-то не в порядке.
Однако он это прекращает, когда на трибуну вызывают женщину. В зале мгновенно воцаряется тишина. Все взгляды устремлены на эту женщину. Она в свободном изумрудно-зеленом платье с белоснежным воротничком, которое постоянно разглаживает ладонями, словно нервничает. Этот цвет подходит к ее рыжим волосам. На лице нет косметики. В ушах отсутствуют серьги, хотя, если присмотреться, можно заметить, что они проколоты. Ее взгляд мечется с одного места на другое, задерживаясь на каждом лице, обращенном к ней.
– Поппи Пейдж, – произносит представительница прокурора сухим, четким тоном. – Можете ли вы мне точно сказать, что произошло, когда вы встретились с Мэтью Гордоном, ныне покойным, на рождественской вечеринке «Ассоциации поддержки актеров и агентов»?
Женщина начинает говорить, но слова не идут у нее с языка. Она неловко крутит пальцами, будто пытается переплести их один с другим, как в детской игре.
– Мы беседовали, – наконец отвечает она.
– О чем? – резко спрашивает обвинительница.
Женщина смотрит на галерку для публики. Людей там довольно много. Это популярное место не только для родных и друзей выступающих, но и для тех, кто ищет бесплатных развлечений или укрытия от дождя. Но прямо сейчас на улице почти тридцать градусов тепла. По словам синоптиков, жара установилась надолго. В здании суда не прохладнее, чем снаружи.
– О киноиндустрии, – объясняет женщина. Каждое слово дается ей огромным усилием.
– Вы говорили о чем-то личном?
Она встречается глазами с обвинительницей.
– С чего бы нам это делать?
– Полагаю, это вы должны мне сказать, миссис Пейдж. Позвольте задать вам еще один вопрос. Это правда, что вы когда-то знали покойного с… непрофессиональной стороны?
Женщина смотрит в пол. Затем кивает – быстро и неуклюже, дергая головой, как марионетка на веревочке.
– Прошу отвечать вслух.
– Да, – шепчет она.
– Громче, пожалуйста. Боюсь, что суд этого не расслышал.
– Да.
– Как вы познакомились изначально?
Молчание. Поверенная прокурора бросает взгляд на судью в очках с толстой оправой. Они кажутся анахронизмом рядом с париком, который смотрится так, будто принадлежит к другой эпохе. Судья неодобрительно наклоняется вперед:
– Миссис Пейдж, вы хотите, чтобы вопрос повторили?
Женщина качает головой, а затем с трудом сглатывает. Кажется, будто у нее что-то застряло в горле. Она отпивает глоток воды. Потом глядит на свои ладони, теперь совершенно неподвижные, так, словно они чужие.
И начинает говорить.
Глава 2
Бетти
Дорогая Поппи!
Как все это могло случиться? Ты была мне как дочь, а теперь… Ну что я могу сказать? Мне хотелось бы поговорить с тобой с глазу на глаз. Но, как ты убедилась, бедняжка, в часы посещений там недостаточно уединенно. И вместо разговоров я тебе пишу. Тебе может все это не понравиться. Я даже не знаю, с чего начинать. Наверное, хочу начать со своего вступления во взрослую жизнь. Ты потом поймешь почему.
Когда в 1970 году я выходила замуж, мне только что исполнилось двадцать лет, и жизнь в те времена была совсем другой. В нашем районе Ист-Энда было не принято, чтобы пара жила вместе без обручальных колец.
– Только шалавы так делают! – всегда повторяла мне мама. – Даже не думай вляпаться в неприятности, девочка, иначе я с отцом вышвырну тебя быстрее, чем ты мяукнуть успеешь!
Надо говорить – «мы с отцом вышвырнем», хотелось мне поправить. Отца вышвыривать не обязательно. Но я не посмела, потому что мать отшлепала бы меня за подобную дерзость. У нас были соседи, чья дочь «вляпалась в неприятности». Конечно, ей пришлось спешно выйти замуж, но они не вынесли скандала и переехали.