Бывшие. Без права выбора (СИ)

– Ты? – произнёс он, и время остановилось.
  
Вторая глава
 
Время не просто остановилось. Оно рухнуло, разбилось вдребезги о его холодный, ничего не выражающий взгляд. И в осколках этого разбитого времени я увидела его. Настоящего. Не того призрака, что жил в моей памяти, а живого, дышащего мужчину в трёх метрах от меня.
Чёрт возьми, он почти не изменился.
  
Шесть лет. Шесть долгих лет, а он будто подменил себя на идеальную копию, только... лучше. Взрослее. Строже. Черты лица, которые я когда-то изучала в полумраке нашей общей спальни, стали резче, скульптурнее. Тот же упрямый подбородок, те же губы, что умели так обжигающе улыбаться и так язвительно усмехаться. На мгновение меня ослепила эта физическая память тела – мои ладони всё ещё помнили тепло его кожи.
И тут же, словно опустилась стальная заслонка. Всё живое в его глазах погасло, вымерло, остался лишь плоский, леденящий свет. Он медленно поднялся из-за стола. Высокий, собранный, как хищник перед прыжком. Его движение было неестественно плавным, но по напряжению в его плечах я поняла: этот удар пришёлся точно в цель. Он не ожидал. Ничего не ожидал. И теперь его мозг лихорадочно искал подвох в моём появлении, а холодная маска едва успевала скрывать подлинное потрясение.
– Шесть лет, – наконец произнёс он, и в его голосе прозвучала тихая, опасная усмешка. – И вот так... без предупреждения. Ты всегда умела эффектно появляться.
Прежде чем я успела найти хоть какой-то ответ, в кабинет ворвались два запыхавшихся охранника.
– Максим Александрович, простите! Она проскочила... Сейчас мы её...
Один из них уже протянул руку, чтобы схватить меня за локоть, и у меня внутри всё сжалось в ледяной ком. Всё кончено. Сейчас меня вышвырнут на улицу, и последний шанс рухнет.
Я выпрямила спину, готовясь к унижению, к борьбе, к чему угодно.
Но Макс медленно поднял руку, останавливая охранника одним жестом. Его взгляд не отрывался от меня.
– Всё в порядке, – сказал он ровным, бесстрастным тоном, словно констатировал погоду. – Можете быть свободны.
Охранники замялись, обменявшись недоумёнными взглядами, но, молча ретировались, притворив за собой дверь. Щелчок замка прозвучал громче любого хлопка. Мы остались одни. В ловушке роскошного кабинета и нашего общего прошлого.
На его губах играла та самая язвительная усмешка, которую я ненавидела и... которую помнила до сих пор.
– Ну что ж, – начал он, и каждый его звук был отточен, словно лезвие. – Поскольку ты уже ворвалась в мой кабинет и устроила цирк в моём холле... Может, расскажешь, с чего это вдруг ты пришла ко мне, хотя, если мне не изменяет память, клялась навсегда вычеркнуть меня из своей жизни?
В его голосе не было просто злобы. В нём стояла та же старая, знакомая боль, что жила и во мне. Но я не позволила себе дрогнуть.
– Ты думаешь, мне было легко сказать те слова? – выдохнула я, глядя ему прямо в глаза. – Но видеть, как другая женщина целует тебя у меня на глазах, было тяжелее смерти.
Его лицо исказила гримаса, будто от физической боли.
– Я не изменял тебе, – его голос был тихим и жёстким, как удар кинжалом. – Никогда. Но ты так легко поверила в это. Так легко... вычеркнула меня.
– Я видела это своими глазами, Макс! – голос снова предательски дрогнул, выдав всю накопленную боль. – В тот день я пришла к тебе, чтобы...
Я чуть не сорвалась, едва не рассказав о дочке, но слова застряли у меня в горле комом предательства. Я не могу. Не сейчас. Не здесь. Эта тайна – единственный щит, что отделяет мою дочь от этого холодного мира и человека, который однажды уже разрушил наш общий. Я чувствовала, как правда рвётся наружу, и сжала зубы так, что свело челюсти. Он ничего не узнает о ней.
– Я пришла, потому что очень соскучилась, а нашла тебя в объятиях Евгении. Что я должна была подумать?
Он резко сделал шаг навстречу, и его лицо стало маской холодной ярости.
– Ты должна была дать мне слово! Хотя бы одно! Вместо этого единолично вынесла приговор. Молчание. Бумаги от адвоката. Ты поступила со мной как с преступником, не дав возможности на защиту.
Тот поцелуй... Это был не порыв страсти. Это было холодное, расчётливое унижение. Презрение к нашему браку. К нам. И если бы я осталась выслушивать его оправдания, это бы означало, что я готова простить такое. Что моё достоинство ничего не стоит. Что я согласна быть той, кого можно предать, а потом откупиться парой ласковых слов.
Я так не могла. Я должна была убить всё это в себе. Сразу. Окончательно. Иначе бы я сломалась. А у меня нет такого права, потому что во мне уже жила его частичка, которую он тоже предал, даже не зная о ней. Лучше я буду для него стервой, которая ушла без слов, чем жалкой дурочкой, которая плачет и просит любить себя.
– Так объясни сейчас! – сорвалось у меня, срываясь на крик, в котором слышались все шесть лет отчаяния. – Объясни, что это было, если не предательство?
Он замер, и по его лицу пробежала тень. Казалось, он вот-вот разразится гневной тирадой. Но вместо этого губы его искривились в ледяной усмешке.
– Нет, – тихо произнёс он, и это прозвучало страшнее любого крика. – Ты потеряла право на мои объяснения в ту секунду, когда повернулась ко мне спиной. Теперь ты здесь, потому что тебе что-то от меня нужно. И мне... внезапно стало интересно, на что ты готова, чтобы это получить.
В горле стоял ком. Каждое слово давалось с невероятным усилием. Он ждал. Ждал, когда я упаду на колени, буду рыдать и умолять. И часть меня действительно была готова на это. Но там, глубоко внутри, горел огонёк, не гордости, а подлинной ярости.
Ради отца я готова была вынести всё. Ради дочери обязана была сохранить хоть крупицу себя, чтобы не сломаться окончательно. Я посмотрела на него, не отводя глаз, впервые за весь этот разговор.
– Максим, – имя, которое я не произносила вслух годами, обожгло губы. – Мне нужна твоя помощь.
  
Третья глава
 
– Помощь, – повторил он, как будто пробуя это слово на вкус.
Он медленно прошёлся передо мной, его взгляд, тяжёлый и пронзительный, скользнул по моим рукам, бессознательно сжатым в кулаки. Каждый его шаг отдавался в тишине кабинета гулким эхом, отсчитывая секунды моего унижения.
– И, конечно, это вопрос жизни и смерти?
Я чувствовала, как по спине бегут мурашки. А он явно наслаждался этим. Наслаждался моей беспомощностью, моим отчаянием.
– Папа… – голос сорвался, и я сглотнула ком в горле, заставляя себя говорить чётко, без дрожи. – У моего отца болезнь Фабри. Если в течение ближайшей недели не отправить его на операцию в Германию, будет уже поздно. Но речь идёт о сумме, которую мы с мамой, даже если продадим всё, что у нас есть, не сможем собрать.
Он остановился напротив, и в его глазах что-то промелькнуло. Не сочувствие, нет. Скорее, холодный, расчётливый интерес.
– Значит, я твой последний шанс? – произнёс он задумчиво. – Настолько сложный случай?
– Очень, – прошептала я. – Я… я оформлю долговую расписку, буду работать на тебя до последнего дня жизни…
– Избавь меня от подобных причитаний, – он усмехнулся, и этот звук резанул по живому. – Я хочу увидеть бумаги: историю болезни, заключение врача, всё, что ты мне сможешь предоставить…
– Конечно, всё что угодно…
– Всё что угодно? – ухмыльнулся он. – И чем же ты мне можешь быть полезна? Мир изменился, ты – нет.
От этих слов стало физически больно. Он был прав. Я отстала от жизни, погрузившись в материнство и выживание. Но я не позволила ему это увидеть.
  
– Тогда зачем ты меня слушаешь? – выдохнула я, поднимая подбородок. – Зачем отпустил охрану?
Его губы тронула та самая язвительная улыбка, которая когда-то сводила меня с ума, а теперь вызывала лишь леденящий ужас.
– Потому что я, пожалуй, помогу твоему отцу.
Сердце ёкнуло, в груди вспыхнула слабая, почти невероятная надежда. Но я знала Максима. Знала его слишком хорошо.