Шипы в сердце. Том второй (СИ)

Я намеренно не искала о нем ничего все эти четыре месяца. Ни одной новости, ни одного упоминания в прессе. Я заблокировала все возможные пути, по которым информация о нем могла бы просочиться в мою новую, стерильную жизнь.
Выжигала его из себя каленым железом, день за днем, час за часом.
Убеждала себя, что мне все равно. Что его больше нет.
И вот — он снова на сцене. Врывается в мой хрупкий, едва выстроенный мир без спроса.
  
Через случайную блядскую страницу журнала в руках Лори. И разрушает все до основания.
За секунду. Или даже меньше?
Моя квартира встречает меня тишиной. Я бросаю сумку на пол, не разуваясь, прохожу в гостиную. Падаю в кресло у окна. За ним — вид на полотно реки, на старые кирпичные дома на другом берегу. Обычно этот вид меня успокаивает. Сегодня — он просто фон для моей боли.
Сегодня меня этот вековой покой раздражает до тошноты.
Закрываю глаза, но картинка из журнала стоит перед мысленным взглядом, как приговор. Вадим и страшилище. Они смотрятся вместе. Идеально. Как настоящая парочка с обложки
Все эти месяцы я почему-то не думала о Виктории. Каким-то образом работа с психотерапевтом наложила табу на мое чувство вины перед мачехой. И даже если изредка во сне всплывал тот ее торжествующий взгляд, меня это даже почти не ранило. Я была уверена, что то кольцо — подарок Вадима. Потом, позже когда поняла, какую партию он разыграл с моей помощью, решила, что он просто вернулся к ней.
Эта мысль… она не была легче. Просто если бы он был с Викторией, я могла бы списать это на что угодно. На чувство долга, на старую связь, на бизнес. Но та, на фото с награждения — явно другая. Похожа на сознательный выбор «в долгую». Похожа на женщину, которую берут в жены, когда богатый мужик пресыщается одноразовыми красивыми куклами и решает, наконец, остепениться.
В том, что я перестала существовать в его жизни в тот самый момент, как Авдеев переступил порог моей квартиры, ни на секунду не сомневаюсь. Я слишком хорошо видела его холодных взгляд. Он выглядел более живым и заинтересованным даже когда обсуждал свои миллионные контракты. А я — просто ошибка, бесполезный набор символов, приговоренный к «Ctrl + Del».
К горлу подкатывает знакомая тошнота. Бегу в ванную, едва успевая добежать до раковины. Меня снова рвет, но на этот раз не сильно. Теперь это просто остаточный эффект, но в горле все равно жуткие рези от вкуса желчи.
Когда спазм, наконец, отпускает, я смотрю на свое отражение в зеркале. Синяков под глазами у меня уже нет, появились щеки, потому что я научилась заставлять себя есть ради ребенка. В целом, если бы не паника в полный рост, я выглядела бы вполне неплохо, как для молодой женщины, которая до сих пор не знает, куда движется, а просто старается плыть по течению. И убеждает себя в том, что когда-то обязательно найдет свой вектор.
И живот. Господи.
Закрываю глаза, крепко жмурюсь и смотрю снова. Почему я думала, что еще ничего не видно, если видно буквально все?! Привыкла носить форменные пиджаки и платья строго кроя? Просто не хотела замечать? Просто хотела дать себе время привыкнуть, что мне все-таки придется стать матерью?
Я достаю из сумки папку с фотографиями УЗИ. Кладу их на край кухонного столика, почему-то стараясь не касаться пальцами больше необходимого. Смотрю на черно-белое, размытое изображение. На это совершенно ясно оформившегося ребенка — очень странного, непропорционального, но маленького человечка.
Мальчик.
Я пытаюсь что-то почувствовать. Нежность. Любовь. Хотя бы любопытство. Но внутри — только боль. И страх.
Пробую заменить боль на что-то другое, но любые воспоминания теперь как будто отравлены. Они кажутся фальшивыми. Случившимися с кем-то другим. Словно это был просто красивый, хорошо срежиссированный спектакль, в котором я была временной актрисой. А главная роль всегда предназначалась другой.
В дверь звонят. Я вздрагиваю. Я никого не жду.
На экране домофона — Шутов.
Я всегда ему рада, но сегодня никого не хочу видеть.
Но Шутов звонит снова, напоминая, что его второе имя — настойчивость.
— Привет, мелкая, — улыбается, когда впускаю его в квартиру. Но когда видит мое лицо — моментально становится серьезным. — Крис, что случилось? Что-то с ребенком?
Я мотаю головой и молча иду на кухню. Он идет следом, ставит на стол коробку из лучшей в городе кондитерской. Они с Лори опекают меня как маленькую. Знают, что за четыре месяца на новом месте меня хватило только на то, чтобы наладить формальный контакт с коллегами по работе. И то — только с теми, с которыми мне приходится общаться. За пределами офиса я разговариваю только со своим психиатром и Шутовыми.
— Я тебе пирожных привез.
Я молчу. Даже банальное «спасибо» не могу из себя выдавить. Просто стою посреди четырех стен, обхватив себя руками.
— Крис? — Шутов подходит ближе, заглядывает мне в лицо. — Ты что — плачешь?
— Нет. Просто… устала. — Старательно мотаю головой.
Но это же Шутов — ему даже напрягаться не нужно, чтобы прочесть опытных махинаторов, а такую дилетантку как я, он считывает на раз.
— Не ври, — его голос становится серьезнее.
— Это просто… гормоны, Дим. Беременные женщины, они такие… ну, знаешь, эмоциональные.
— Крис, рассказывай. Не хрен тут корчить сильную и дерзкую.
И почему-то именно этот приказ, который, конечно, ни к чему меня не обязывает, срывает последний стоп-кран с моего образа «я_все_вывезу_женщины».
Слезы, которые я так долго сдерживала, прорываются наружу.
Реву. Беззвучно. Просто стою и вою, и по моим щекам текут горячие, соленые реки.
Шутов разворачивает меня к себе, обнимает. Крепко. Как старший брат. Я утыкаюсь ему в грудь и начинаю выть еще громче. Как будто только что получила индульгенцию на право выплакать все свое дерьмо.
Он молчит. Просто гладит меня по голове и дает выплакаться.
Понятия не имею, сколько времени мы вот так стоим, но, когда слезы, наконец, заканчиваются, я отстраняюсь. Чувствую себя опустошенной. И немного… легче.
— У меня будет мальчик, — шепчу я, глядя в пол.
— Я знаю, Лори сказала. Позвонила сразу после того, как ты пошла домой. Она волновалась. Поздравляю, мелкая.
Конечно. Они всегда на связи. Всегда заботятся друг о друге. И вот теперь еще и обо мне.
— Крис, — Дима снова кладет руки мне на плечи, заставляет посмотреть ему в глаза. — Ты должна ему сказать.
Отшатываюсь, как от удара.
— Нет!
— Да, Крис. Он должен знать. Он имеет право.
— Какое право?! — Мой голос срывается на крик. — Я ему не нужна! Авдеев вышвырнул меня из своей жизни, как ненужную вещь! Он с другой женщиной, Дима! Он вон может, охуеть как счастлив уже! Как ты себе это представляешь? Заявиться как ни в чем небывало и: «Привет, дорогой, помнишь меня? Я та самая сука, которая тебе врала. А это, кстати, твой сын»?
— Это было до того, как он узнал о ребенке, я ведь прав? Возможно, если бы он знал, он бы не дал тебе уйти.
— Я ушла, потому что он так сказал! — Я почти кричу, размахиваю руками, выплескивая ошметки боли. Они свежие, до сих пор кровоточат, как будто все случилось буквально вчера. — Он сказал, что, если я еще раз появлюсь в его жизни, он сделает мне больно! Медленно и мучительно! Думаешь, он шутил?! Ты его знаешь его, Шутов! Ты знаешь, что Авдеев никогда не бросает слов на ветер!
— Именно потому, что я неплохо его знаю, мелкая, — спокойно говорит Шутов, — рискну предположить, что Авдеев сказал это на эмоциях. Мы, мальчики, имеем такую слабость — сначала что-то пиздануть, а потом расхлебывать всю жизнь.
  
— А я видела его глаза, и я знаю, что он сказал все это с трезвой головой! — Отхожу к окну, поворачиваюсь к Шутову спиной. — И я больше никогда, никогда не хочу его видеть. Мы справимся сами. Без него.
— Ты сейчас принимаешь решение за себя, Крис, — его голос жестко так жестко, как я раньше даже не подозревала. — Представь, что будет, когда Авдеев узнает… что ты снова ему соврала.