Порочная красавица (ЛП)

— Итак, вот еще один мой секрет, хорошо? Мой отец – бывший наркобарон. По сути, я убийца. И я уже говорил тебе, что сидел в тюрьме – кстати, за хранение марихуаны. В моем прошлом столько грязи, что из нее можно было бы построить копию Тадж-Махала в натуральную величину.
Его голос становится мягче.
— Я рассказываю тебе всё это, чтобы ты чувствовала себя в безопасности, зная, что я знаю о тебе. Чтобы ты понимала, что я никогда никому не расскажу, кто ты на самом деле, потому что я доверяю тебе, а ты доверяешь мне, и вместе мы храним наши секреты от всего мира.
  
Я не знаю, то ли из-за шквала эмоций я не могу понять, что именно говорит мне Паркер, то ли я просто нахожусь в разгаре психического срыва.
— К-кто я на самом деле?
Паркер убирает волосы с моего лица, большими пальцами вытирает мои мокрые щеки и улыбается с такой нежностью, что я едва не плачу снова.
— Да, — тихо говорит он. — Я знаю, кто ты, и тебе не нужно прятаться от меня, Виктория. Тебе больше никогда не придется прятаться.
Ужасное чувство обреченности поселяется у меня в животе. Я шепчу: — Кто я на самом деле?
Он качает головой и улыбается шире, как будто я играю в какую-то игру.
— Полароид.
Когда Паркер видит морщинку между моими бровями, он добавляет: — Хакер Hello Kitty. Женщина, которая ради развлечения взламывает правительственные компьютерные системы, пишет сложные программы, которые невозможно отследить, находится в списках самых разыскиваемых правоохранительных органов. Я подозревал это раньше, но когда я увидел твой маленький талисман на тумбочке, визитную карточку, которую ты всегда оставляешь, когда взламываешь систему – например, когда ты пыталась взломать мою, – ну…
Это обрушивается на меня с такой силой, что я чуть не сгибаюсь пополам.
Табби. Боже мой, Табби. Он думает, что я – это она.
Паркер удовлетворенно кивает, когда видит ужас узнавания на моем лице, принимая это за признание моей вины. И затем, когда я сопоставляю то, что он только что сказал о том, что мы на равных, о том, что я должна хранить свои секреты… – «Ты когда-нибудь слышала о так называемой супружеской привилегии?» – я понимаю, в чем на самом деле заключается это упражнение в откровенности. Почему он привел меня в Дом Истины.
Шантаж.
Раскат грома сотрясает окна. По черному небу пробегает зигзагообразная белая молния, а затем тучи расступаются и обрушивают на землю потоки дождя.
  
Глава тридцать четвертая
 
ТРИДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ
Виктория
Поскольку все мои мышцы парализованы под тяжестью моего духа, который схлопнулся сам в себя, как черная дыра, образовавшаяся из умирающей звезды, я не могу ни ходить, ни даже стоять, поэтому Паркер поднимает меня и несет в спальню.
За всю мою взрослую жизнь я так редко теряла дар речи, что, если смотреть объективно, это интересный опыт. Или был бы таковым, если бы я не была так занята попытками подавить оглушительный хор своих безмолвных криков.
Внутри моей головы – Армагеддон.
Паркер, напротив, кажется более убедительным, когда рассказывает свою историю. Его шаг уверен и легок. Выражение его лица спокойно. Очевидно, что признание во всех своих прошлых прегрешениях, обвинение женщины, с которой ты спишь, в том, что она компьютерный гений-преступник, и пассивно-агрессивное, полунамекающее предложение не давать против нее показаний в суде, если она станет твоей женой, приносят психологическое облегчение.
Катарсис, если хотите.
Паркер осторожно кладет меня на кровать. Он размещает мои конечности так, словно я парализована, а он мой внимательный, заботливый санитар – ноги скромно вместе, руки по бокам, – а затем забирается в постель рядом со мной. Он просовывает руку мне под шею, другой рукой обнимает меня за талию и зарывается лицом в мои волосы. Его вздох глубокий и довольный.
Он говорит: — Итак.
Вот и всё. Два слога. Четыре буквы. Этого достаточно, чтобы решить твою судьбу.
Я смотрю в потолок, слушаю неумолимый стук дождя по крыше и вспоминаю о сегодняшнем семинаре. Я думаю обо всех тех женщинах, которые пришли послушать, как я говорю о том, что нужно быть сильной, уметь постоять за себя и не терпеть дерьма от своих мужчин. Я думаю о женщине в первом ряду, которая сказала, что я ее героиня.
Я ни для кого не герой. Особенно для самой себя.
Что бы эти женщины подумали обо мне сейчас, если бы увидели, как я лежу здесь, безвольная и покорная, как тряпичная кукла, рядом с мужчиной, который еще несколько мгновений назад был моим злейшим врагом? Что бы они подумали, если бы узнали, что вместо того, чтобы встать и бороться, я молча взвешивала все свои варианты, просчитывала каждый возможный исход, анализировала все способы, которыми я могла бы выпутаться из этой ситуации, не разрушив всё к чертям?
Потому что, как мне кажется, именно к этому всё и идет. Хотя я не уверена, но у меня есть сильное подозрение, что если я не буду и дальше притворяться, что я – Полароид, если я признаюсь, что на самом деле я – ранее умершая и внезапно воскресшая Изабель Диас, и скажу: «Ой, извини, все это было огромным недоразумением!» — то мы с Табби скоро будем носить одинаковые оранжевые комбинезоны.
Я обманывала его всеми мыслимыми способами. Моя собственная мать сказала ему самую страшную ложь, которую я только могу придумать, и он годами терзался из-за этого. Я не могу просто взять и радостно заявить: «Эй, отличная новость, я на самом деле не умерла!» — и ожидать, что он отнесется ко мне хоть сколько-нибудь вежливо.
Полагаю, я могла бы попробовать. Бросить кости и посмотреть, повезет ли. Но я не собираюсь рисковать только своей жизнью. Нужно подумать о Табби. Паркер упомянул списки самых разыскиваемых преступников; это точно не к добру. Он не просто так это сказал. И, боже, он, наверное, накричит на мою мать. Я уже представляю, как они вдвоем орут друг на друга на ее крыльце.
А что, если моя мать оступится? Что, если в ярости она расскажет ему о Еве? О дочери, которую столько лет скрывали от него?
Что тогда сделает Паркер?
Что будет с Евой?
Если ребенка отдают на усыновление, а биологический отец не дает на это согласия, какой юридический кошмар может возникнуть, если он попытается оспорить усыновление? За ужином он сказал, что всегда хотел детей. А что, если ребенок, которого он хотел, окажется тем самым, о существовании которого он даже не подозревал?
Слишком много вопросов теснится в моей голове. Я не могу думать. Поэтому просто закрываю глаза, проглатывая звук отчаяния, пытающийся вырваться из моего горла.
— Есть кое-что, что я должен знать, — говорит Паркер.
Мои глаза распахиваются.
— Я не верю в излишнюю аргументацию, поэтому спрошу только один раз, но мне нужно, чтобы ты была честна.
Я покрываюсь холодным потом. Дождь барабанит по крыше, как ружейная пальба.
Тихим, но напряженным голосом он говорит: — Ты была в моем кабинете. Нашла мой сейф и пыталась залезть в мой компьютер. Зачем?
Я вздрагиваю. Это непроизвольное сокращение, один из тех нервных импульсов, которые иногда возникают в мертвых тканях. У нас на ферме были куры; когда им отрубали голову, они еще несколько минут продолжали ходить, потому что тело могло выполнять двигательные функции без мозга.
Я одна из таких куриц.
Наконец я выдыхаю: — Я просто… хотела убедиться… что могу тебе доверять.
Что такое еще одна ложь, когда вся твоя жизнь построена на горе́ лжи?
— И теперь ты это знаешь, — нежно говорит он, поглаживая мое лицо.
  
Я сглатываю, делаю глубокий вдох, чтобы набраться храбрости, и прощупываю почву, чтобы понять, насколько там много акул.
— Ты не боишься, что я солью́ всю эту информацию прессе, если мы расстанемся?
Паркер напрягается. Я задерживаю дыхание в ожидании его ответа.
Наконец он говорит: — Никто из нас не пойдет в прессу. Нам обоим есть что терять.