Миры Бесконечности

Эттор смотрит на одну из расположенных поблизости картин – выполненную маслом в замысловатой технике и изображающую пернатое существо, которое сидит на крыше фермерского дома и наблюдает за детьми, играющими на поле с сеном, – и его лоб хмурится от мыслей.
Музыка эхом разносится по коридору, призывая вернуться в переполненный Колонистами зал и пуститься в пляс. И мне действительно следует это сделать. Не стоило уходить так далеко от главного зала.
  
Оставаясь в одиночестве, я становлюсь хорошей мишенью.
– Люди такие хрупкие, – задумчиво произносит Эттор, не сводя взгляда с мазков кистью. – У них есть способность оставаться сильными – сопротивляться, – но почему-то мало кто это делает. Большинство предпочитают зацикливаться на собственном отчаянии. И это заставляет задуматься: почему мы стремимся быть такими же, как они?
Я молча смотрю на картину. Хватит одного неверного взгляда, чтобы выдать себя.
– Мы забрали их сознание, подарили им покой, но все же… – Эттор взмахивает рукой в сторону картины. – Их слабость изливается даже в искусстве. Словно где-то в глубине души они все еще что-то осознают.
– Осознают? – выпаливаю я.
Анника никогда не упоминала, что люди, принявшие таблетку, могут сохранять частичку разума.
Неужели этого хотела королева Офелия? Чтобы люди превратились в слуг, выполняющих любую команду, но при этом осознающих свои действия?
От этой мысли к горлу подкатывает тошнота.
Возможно, Гил был прав, когда говорил, что я ничего не знаю об этом мире.
Когда Эттор отрывает взгляд от картины, на его лице вновь появляется самодовольство.
– Люди, живущие здесь, не должны чувствовать печали, но при этом изображают ее так, словно их сердца отяжелели от нее.
Я старательно прячу дрожащие пальцы в складках юбки и слегка отступаю от принца к висящей рядом картине. Темные линии и тени притягивают мой взгляд, и я вижу перед собой портрет женщины, баюкающей черное, как сажа, одеяло. От него к полу тянутся нити, отчего создается впечатление, будто она сжимает тьму в своих руках.
Будто она цепляется за смерть.
Рядом тихо хмыкает Эттор, словно догадывается, что я осознаю символизм картины.
– Вот почему люди навсегда останутся слабыми. Они не могут избавиться от собственной боли. У них есть возможность творить, но они тратят свои способности на картины, которые лишь подчеркивают, насколько ущербны их души.
– Неужели печаль – такой ужасный недостаток? – интересуюсь я.
– Да, если они готовы скорее рисовать, чем драться, – говорит он, и его взгляд темнеет.
«Будто у них есть выбор», – хочется выпалить мне, отчего тело напрягается. Беспокоясь, что выдаю себя, я поднимаю подбородок и изображаю мягкую улыбку:
– Кто сказал, что искусство не способ сопротивления?
Эттор внимательно смотрит на меня, отчего вся моя храбрость сменяется трепетом в груди.
– Нечасто кто-то возражает мне. Кроме братьев.
– Сколько раз тебя просить не беспокоить моих гостей? – раздается у нас за спинами голос Келана.
Я разворачиваюсь и вижу принца с белоснежными волосами, который стоит в арочном дверном проеме, сцепив руки за спиной.
– Я же не прихожу к тебе во дворец и не заражаю всех своей задумчивостью.
– Ох, брат. Если ты считаешь задумчивость худшим оскорблением на вечеринке, то тебе действительно стоит чаще появляться в Войне, – скаля зубы, отвечает Эттор.
Принц Келан смотрит на него в упор.
– Это угроза?
– С чего ты взял? – с невинной улыбкой отвечает Эттор, а затем возвращается в главный зал, по пути задевая закутанное в меха плечо брата.
Но, стоит отдать должное Келану, он никак на это не реагирует. Даже когда мы остаемся одни.
Я вспоминаю, перед кем стою, и тут же опускаюсь в еще одном реверансе, а затем направляюсь к двери. В мои планы не входило общение с герцогами Победы и Войны. Так что лучше уйти, пока я все не испортила.
– Прошу прощения за своего брата, – внезапно говорит Келан. – Он всегда ищет с кем поспорить. Так что не принимайте на свой счет.
Я останавливаюсь в нескольких шагах от него, не сводя взгляда с помещения за его спиной. «Скажи что-нибудь», – приказывает мой разум.
– Я редко принимаю что-то на свой счет, Ваше Высочество.
Он с интересом рассматривает меня, отчего я впиваюсь ногтями в ладони. «Молодец, Нами. И как теперь ты планируешь выбраться отсюда?»
– Полагаю, это помогает вам избегать ненужных конфликтов, – задумчиво произносит он.
Я задерживаю дыхание, пытаясь успокоить колотящееся сердце. Эх, если бы это было правдой.
Келан поворачивается лицом к картинам:
– Все так восторженно отзываются об этих полотнах, но они значительно проигрывают по сравнению с теми, что находятся в галерее дворца.
– Я не бывала там, – признаюсь я, надеясь, что это не покажется необычным для Колонистки.
Доброжелательность отражается на его лице в виде ямочки на щеке.
– Вы можете посмотреть на них в любое время.
– Спасибо, – благодарю я, хотя мне претит его неожиданная любезность.
– Если не ошибаюсь, мы встречались на рынке. Как тебя зовут?
Я колеблюсь с мгновение, а затем отвечаю:
– Наоко.
И эта ложь кажется хорошей. Правильной. Может, мне будет легче притворяться кем-то другим, если я стану использовать чужое имя. Я не просто надену маску, а стану другим персонажем.
– Наоко, – повторяет Келан, слегка опустив подбородок. – Надеюсь, тебе нравится фестиваль.
Я натягиваю на лицо милую улыбку:
– Очень нравится, спасибо.
«И сейчас самое время вернуться в главный зал», – думаю я.
Мех на его плаще отливает серебром при движении. Он замедляет шаг перед картинами, скользя по ним взглядом.
– Иногда во мне просыпается ненависть к этой комнате, – внезапно признается он.
Я несколько секунд обдумываю ответ и стоит ли вообще продолжать разговор. Но то, как он смотрит на картину… Принц Келан выглядит так, будто отчаянно хочет, чтобы кто-нибудь спросил, что случилось, но при этом слишком горд, чтобы попросить о помощи.
Мне следует проигнорировать его, но у меня не выходит. Мне хочется знать, что его терзает. Хочется знать, что отличает нас друг от друга.
– Почему вы ее ненавидите?
Он делает еще несколько шагов вдоль картин, а затем поворачивается ко мне лицом:
– Полотна напоминают мне, насколько мы ограниченны. – Келан указывает на стены с произведениями искусства. – Мы никогда не сможем творить, как люди. Не сможем представить то, что еще не создано.
Он смотрит на меня, и в его глазах мелькает печаль:
– Мы в такой же тюрьме, как и они.
Гнев выплескивается из груди, окутывая тело жаром.
Тюрьма.
Четыре герцогства – тюрьма для людей, а не для Колонистов. Он может считать, что и те и другие находятся в клетках, но они совершенно разные.
Потому что Колонисты виноваты в нашей неволе. А мы не имеем никакого отношения к тому, что у них есть свои ограничения.
– Вижу, ты не согласна, – замечает он.
– Я никогда раньше об этом не задумывалась, – вру я.
– Ты никогда раньше не задумывалась, каково это – создать что-то новое? – спрашивает он с явной заинтересованностью в голосе.
Я стараюсь сохранять невозмутимый вид:
– Королева Офелия подарила нам этот мир. Полагаю, мне достаточно знать это.
– Но она не создавала его, – качает головой Келан. – А лишь переделала то, что существовало раньше. Искусство, архитектура, еда… Все это пришло к нам от людей. И мы лишь подражаем им в культурных ценностях. Но люди… – Он обводит рукой картины на стене галереи. – Каково это – иметь воображение?
Я молчу. Этот разговор настолько выбил меня из зоны комфорта, что я даже не представляю, с чего начать. Одно неверное слово может испортить все.
  
– Это пугает меня, – еле слышно говорит он.
– Что именно? – вопреки здравому смыслу интересуюсь я.
Он поворачивается ко мне, и в его серебристых глазах светится серьезность: