Таро Люцифера

Корсаков кивнул.
— Надо возвращаться.
— Надо ли? У меня местный мент на прикорме, слова лишнего от него не услышишь. Работа для тебя есть. Деньги шеф платит приличные и без задержек. Что еще надо?
— Надо кое-какие дела закрыть.
Бесов тяжело задумался.
— Славка для тебя кое-что оставил, — тихо произнес он.
— Что?
— А что он мог оставить?! Че Гевара хренов…
Бесов задрал куртку и показал пистолет под ремнем.
  
— Вот. Один пришлось на себя зарегистрировать. Хозяин без проблем лицензию выправил, когда я сказал, что дом пора от воров охранять.
Корсаков потянулся к оружию, но Бесов отстранил его руку.
— Славка тебе еще круче оставил. Целый ящик всякого добра.
— И ты взял на хранение? Это же срок, как с куста.
— А что оставалось делать? Мудак он, а все равно — брат родной. Так что, принести гостинцы?
Корсаков под пристальным взглядом Ивана, опустил глаза.
— Пока не надо. Съезжу в Москву на разведку, тогда решу.
— На ночь глядя, поедешь? — удивился Иван.
Корсаков кивнул.
Бесов хотел что-то сказать, но выдохнув дым, молча, расплющил окурок о каблук. Злым щелчком отшвырнул в траву.
 
Глава четырнадцатая
Москва встретила угаром, истеричной суетой и бьющей в глаза показной роскошью.
Людской водоворот подхватил Корсакова, смял, закружил и засосал в воронку станции метро.
Стоя на эскалаторе, подрагивая ноздрями от специфического метрошного амбре, от которого, как оказалось, успел отвыкнуть на деревенском воздухе, отводя взгляд от аляповатых рекламных щитов и вскользь рассматривая ползущий вверх по соседнем эскалатор человеческий фарш, Корсаков пробормотал:
«Эх, права провинция: москвич — это диагноз!»
Чем дольше он жил в столице, тем больше она ему напоминала совковую эстрадную диву, на шестом десятке лет дорвавшуюся до бешенных гонораров, импортного гламура и супертехнологий по продлению молодости. Все у нее было, как у звезды международного уровня, и даже круче. И загородная резиденция, и счета в надежных банках, и розовый лимузин, и кудлатый молоденький кобелек, и стая преданных барбосиков и левреток.
Только никого дальше «черты оседлости» в одну шестую часть мира ее песнопения не впечатляли. Пять шестых мира, как диву не шейпенгуй и макияжируй, видели в оплывшей даме провинциальную тетку с пафосом. Смялись в кулак и морщили носы. Но из political correctness на дверь не указывали. Тем более, что платила тетка за свои прихоти по евростандарту.
И пока в Москву идут эшелоны импортной роскоши, проплаченные тюменской нефтью, сибирским лесом и тихоокеанской треской, быть Madame Brochkinoi похабной императрицей своей расхристанной страны.
Пробежавший мимо по ступенькам молодой парень коленом пнул кофр, едва не сорвав его с наплечного ремня. Корсаков успел прижать кожаный короб к боку. Мысленно пожелал скакуну сломать себе шею, ноги и отбить все прочее.
В кофре, который носят особо продвинутые фотографы, лежали тюбики с английской масляной краской, набор немецкой пастели и рулон дорогой бумаги ручной выделки. Все — подарок Ивана. Марина сунула в кофр пакетик с чем-то съестным, одуряюще вкусно пахнущим.
Бесов убедил отнекивающегося Корсакова, что без солидного аксессуара в своем прикиде вольного художника Игорь будет выглядеть подозрительно. У любого мента зачешутся руки пошмонать по карманам неформала в поисках предметов, запрещенных к употреблению, хранению и перевозке. А так, открыл кофр, кстати, запредельно дорогой на вид, и сразу ясно — художник высокого полета. Ну а что касается остального, так то не внешний вид, а имидж, к уровню доходов и социальному статусу отношения не имеющий. Понимать надо, товарищ сержант!
На станции, куда его подвез Бесов на новенькой «Ниве», Корсаков получил еще один подарок — ключи от московской квартиры Ивана. Марина при этом согласно кивала, по глазам было видно, что это была ее инициатива.
И уже у на перроне, обняв Корсакова, Иван преподнес последний сюрприз.
— Кофром особо не тряси, — прошептал он в ухо Корсакову. — На дне найдешь петельку, дерни за нее — ларчик откроется.
— И что там? — спросил Корсаков, отстранившись.
— От Славки кое-что. Девять миллиметров, пятнадцатизарядный, — тихо прошептал Иван. Широко улыбнулся. — На сутки тебе хватит.
Глаза, впрочем, остались тревожными.
Корсаков перевесил кофр на другое плечо, поправил «стетсон», сбил с плеча прядь волос, колор — «перец с солью».
— Ва-ау! — глубокий вагинальным контральтом мяукнула девчонка на соседнем эскалаторе и ткнула в бок подружку.
Обе уткнули густо насурменные глазки в Корсакова.
Корсаков с достоинством принял на себя их восхищенные взгляды. Посмотрел из-под полей шляпы, как давний предок из-под козырька кивера гусара лейб-гвардии: со светской томностью, за которой, как вода сквозь лед, виднелась шалая удаль.
Барышни за неимением чепчиков в воздух ничего не подбросили, но явно были под впечатлением. Даже губы-бантики раскрылись, как лепестки цветка, готового принять пчелку.
«Эх, любовь! Единственная иллюзия, за которую не жалко умирать», — подумал Корсаков.
* * *
У него был план действий. Но первый же пункт в нем таил неимоверную опасность. Сорвется, весь план полетит к чертям. Точнее, уже некому будет его исполнять.
Требовалось разведать обстановку на Арбате. Как ни крути, а Арбат долгое время был постоянным местом обитания Корсакова, и самые актуальные новости могли поступить только оттуда.
С учетом пожара в сквоте, бойни в особняке и смерти Трофимыча, в которой Корсаков уже не сомневался, новости ожидались пренеприятные, как раз для криминальной колонки в «МК». Что-то типа «маньяк-художник запалил хазу» или «кровавая инсталляция в Столешниковом переулке».
Корсаков решил не соваться на Арбат. Среди информаторов могли оказаться и такие, кто первым делом, увидев его, побежит в милицию, а потом уже подрулит здороваться-обниматься и стрелять на водку.
С Тверского он свернул на тихую улочку Алексея Толстого. Нашел таксофон.
Сунув карточку в щель, набрал номер коммутатора МТС, а когда соединили, добавил заученный наизусть номер мобильного участкового.
У Сергея Семеновича, в силу возраста и житейской мудрости, отношение к службе было чисто потребительское. Он явно не горел на работе, а работа чуть-чуть подогревала жизнь капитана Федорова.
В дежурную часть звонить было бесполезно, так заученно отвечали «Федоров на участке». В опорном пункте, где располагался офис участкового, телефон никогда не отвечал, а если и снимали трубку, то из нее басом Федорова раздавалось: «Федоров на участке». Самым надежным средством связи был мобильный, его Федоров таскал с собой и всегда отзывался на звонок. Объяснял он это тем, что во-первых, номер знали только доверенные люди, а во-вторых, мобильный — не телекамера, абоненту не видно, где ты находишься: кушаешь халявный шашлык в опекаемом кафе, а скажешь, что на спецмероприятии — никуда не денутся, поверят.
Номер таксофона не определился, и в голосе участкового прозвучало неприкрытое раздражение:
— Але. Кто это?
— Сергей Семенович, я у вас интересовался, к чему кандалы сняться. Помните?
После паузы участковый протянул:
— А-а-а! Помню. А ты чего конспирируешься?
— А разве не надо? — спросил Корсаков и затаился.
В трубке было слышно тяжкое дыхание участкового.
— Есть разговор, — наконец, выдавил из себя Сергей Семенович. — Ты сейчас где?
Первая часть фразы Корсакову не понравилась, а вторая — еще больше.
  
Он покосился на табличку на углу дома. И ответил:
— В гостях у одного писателя.
— Я его знаю?
— Вряд ли.
Сергей Семенович засопел в трубку.
— Когда сможешь подойти ко мне?
— В околоток не пойду. Нечего мне там маячить. — Корсаков сделал вид, что размышляет. — Если не сочтете за труд, подходите к «Дому книги». Это же всего-то — Калининский перейти. Договорились?