Таро Люцифера
Глава четвертая
Во дворе крепости суета, крики команд, барабанная дробь.
Шаги конвоя в коридоре кажутся грохотом, с каким накатывает из ночи конница. Ужас неизбежного тисками сжимает сердце.
Полгода ожидания, полной неизвестности, подкрадывающегося на крысиных лапках безумия, отчаяния, как сырость сочащегося из стен каменного склепа, и разъедающего душу. Он устал ждать, пусть хоть что-то будет определено: смерть, так смерть, жизнь — так жизнь. Будь, что будет. Но пусть — будет!
Шаги замирают возле дверей его камеры. Со скрипом проворачивает ключ в замке.
Корсаков встает, как полагается офицеру Лейб-гвардии: спина прямая, подбородок вскинут, взгляд — прямо перед собой. Не без удовольствия отмечает, что в коленях нет и признака слабости.
Гремят засовы. Из коридора окатывает светом фонарей. Корсаков щурится. Он уже отвык от яркого света.
Входит дежурный офицер в парадном мундире в сопровождении трех солдат. У конвойных в руках ружья с примкнутыми штыками.
— Я готов, господа, — сухо роняет Корсаков.
Застегивает верхние пуговицы на поизносившемся мундире и, не глядя на солдат, выходит в коридор.
Долгий путь по мрачным лабиринтам. Лязг ключей и грохот отворяемых дверей.
У последней его останавливают, продевают эполеты в галунные петли.
Корсаков горько улыбается: в лучшем случае эполеты сорвут несколькими минутами позже, в худшем — снимут, вместе с головой.
Дверь распахивается, и его толкают в слепящий свет.
Щурясь от яркого солнца, он осматривается.
На кронверке его уже поджидает строй солдат.
Чуть в стороне замерла группа офицеров в парадных мундирах. Сзади них несколько дам и лиц в штатском. Показалось или нет: в небольшой толпе штатских мелькнуло милое полузабытое лицо, светлые локоны вьются из-под шляпки…
«Анна, Анна, ну зачем ты здесь!» — Он отворачивается.
В густом от забытых запахов воздухе вязнут звуки.
«…по заключению Аудиториатского департамента, высочайше конфирмованному двенадцатого июля сего года, приговаривается…»
Корсаков запрокидывает голову, ловя последние лучи уходящего за срез крепостной стены солнца.
Молоденький поручик в виц-мундире, кривясь бледным лицом, рвет с плеч Корсакова эполеты. С него сдергивают мундир, оставив в рубашке, бросают на колени.
Краем глаза он замечает, как потупились офицеры, как отвернулся член следственной комиссии генерал-лейтенант Александр Христофорович Бенкендорф.
«Вот и свиделись, ваше сиятельство», — по-волчьи щерится Корсаков.
Сквозь шум в ушах он услышал то ли вздох, то ли стон толпы и успел разобрать последние слова приговора:
«…с лишением дворянства, сословных привилегий, чинов и наград, прав собственности и родительских прав, разжалованию в рядовые и отправке в дальние гарнизоны. К исполнению приговора приступить!»
Посыпалась барабанная дробь.
Жесткие руки хватают Корсакова под локти.
Поручик с усилием сгибает над головой Корсакова клинок парадной шпаги. Лезвие, со звоном, лопается в его руках.
Корсаков прищурился: «Попробовал бы ты вот так сломать гусарскую саблю образца тысяча восемьсот девятого года, сопляк!»
И только тут до него доходит, что все кончено.
Все потеряно… Даже честь потеряна!
Гром барабанов оглушает, давит, гнет к земле. Хочется зажать уши, повалиться на землю, чтобы не слышать, не видеть, не чувствовать ничего…
* * *Грохот и крики ворвались в сон Корсакова.
Приподнявшись на матрасе, он ошалело огляделся. Сквозь щели в забитых фанерой окнах, пробивались солнечные лучи, на полу от сгоревших свеч остались белесые лужицы, похожие на кляксы. Остатки позднего ужина аккуратно накрыты газеткой.
Кто-то заорал во дворе начальственным баритоном, не подбирая выражений:
— Я запалю этот змеюшник к е…ой матери с четырех сторон! Чтобы и следа не осталось! Всем яйца поотрываю, неформалы гребанные!
За ширмой засуетились.
— Кто это там разоряется? — проворчал Корсаков.
— Ан-н-а-а! — раненным буйволом проревели под окном.
Анна, ойкнув, в одних трусиках, подбежала к окну и посмотрела сквозь щель во двор.
— Блин, папа!
— С добрым утром! — Корсаков откашлялся в кулак. — Милая барышня, позвольте полюбопытствовать, как он вас вычислил?
— Ай, у него бывший генерал МВД начальником охраны работает!
Анна в панике метнулась за ширму.
Корсаков закинул руки за голову и проорал в потолок:
— Эй, Влад, атас! Сейчас нас бить будут.
В дверь квартиры заколотили ногами.
— Открывай! Открывай, уроды, пока дверь не вынесли!
— Что же делать, что делать-то? — Владик заметался по комнате, пытаясь на ходу натянуть джинсы.
— В окно прыгай, — посоветовал Корсаков, не вставая с матраса.
— В окно? — Лосев подскочил к окну, подергал фанеру, потом, опомнившись, возмущенно посмотрел на Игоря. — Офигел? Буду я ноги ломать!
— Так и так сломают. — Корсаков пожал плечами.
— Не посмеют, — неуверенно возразил Владик.
— Ха, ты моего папашу не знаешь! — подала голос Анна.
— Что, крутой?
— Этого у него не отнять.
— Что делать, Игорь?!
— Ты ее привел, тебе и отвечать.
С грохотом слетела с петель входная дверь. В прихожую, судя по топоту, вломилось сразу несколько человек.
— Белая сибирская лиса, пять букв? — давясь смехом, задал вопрос Корсаков.
— Пи-и-сец! — успел выдохнуть Владик, вытаращив глаза на дверь.
Дверь в комнату распахнулась, ударив его по лбу. Легкий в кости Владик отлетел за ширму.
Полный, коротконогий мужчина, лет пятидесяти, с красным от ярости лицом, ураганом ворвался в комнату. На нем был дорогой костюм, рукав измазан известкой, наверно, успел приложился к стене в подъезде. Очки в тонкой золотой оправе криво висели на мясистом, коротком носу.
Следом вбежали накачанные ребята — то ли охрана, то боевики. Выстроились в цепь, отрезав путь к бегству.
«М-да, влипли, — решил Корсаков. — Папа, действительно, при больших бабках и крутых делах».
Мужчина отшвырнул ширму, она порхнула через всю комнату и накрыла все еще лежавшего на матрасе Корсакова.
Лосев, в джинсах и кое-как застегнутой клетчатой рубашке, отлепился от стены и выступил вперед. Анна, в трусиках и майке, юркнула за его спину.
— По какому праву? — проблеял Владик. — Я не позволю… Это моя девушка…
Мужчина в очках вдруг сник, отступил на шаг, и устало показал на Владика своим охранникам.
Один из них, похожий на комод парень, молча всадил кулак Лосеву в живот. Второй качок огрел Владик по затылку, и он, сложившись пополам, кулем рухнул на пол.
Анна бросилась на ближайшего охранника, вытянув пальцы и визжа, как сумасшедшая.
— Скотина! Убью, сволочь!!
Ее схватили за руки, стараясь держать крепко, но не причинять боли. Она извивалась, пыталась пнуть коленом, ударить головой.
— Прекрати немедленно! — прошипел мужчина, морщась от ее криков. — Посмотри, на кого ты похожа? Бляди с Тверской выглядят приличнее!
— Тебе лучше знать! — завизжала Анна. — Думаешь, если денег вагон, то все можно?
Мужчина на секунду зажмурился, как от пощечины. Но моментально взял себя в руки.
— Не все, но многое, — холодно произнес он. — И в отличие от тебя, дурочка, я точно знаю, что можно, а что — нельзя. Уведите ее, — бросил он, стоявшим у двери охранникам. — И закончите с этим… — Он помедлил, подбирая слово. — Говном.
Анна забилась в руках, держащих ее охранников.
— Если с ними что-то случится, я тебя убью! — выкрикнула она. — Они же художники, гад!
— Вот этот художник?
Папа рванул узел галстука на побагровевшей шее, подошел к лежащему на полу Владику и брезгливо тронул его носком ботинка.
— Встать! — неожиданно заорал он.
Лосев поднялся, опираясь рукой о стену. Лицо его было парафиново-серым, изо рта текла кровавая слюна. Дышал он с трудом, с всхлипом всасывая воздух.